— Считай, пан, а я плачу.

— Я хочу видеть, откуда и чем пан платит? Что говорить напрасно: плачу, плачу.

— Мне кажется, я не обязан толковать, откуда и как я заплачу! Для чего мне рассказывать пану о состоянии нашего кармана? Однако же, чтобы успокоить пана, скажу, что у нас долгу восемьсот семьдесят пять тысяч, включая сюда недоимки, незаплаченные проценты, неотданное жалованье, законные штрафы и издержки.

— Согласен и на 875 тысяч, любопытная вещь, как вы из них вывернетесь?

— В этом числе банкового долга 500 с чем-то тысяч на обоих имениях графа и графини.

— Пусть хоть и так, остается 375 тысяч, все еще хорошее дело.

— Без сомнения, особенно для нас. В банк платится же почти двести лет, и посему ясно, что первоначальная сумма уменьшена вполовину, сделаем новый заем, оплатив незаплаченные сроки, и на триста нашего долга получим около двухсот тысяч.

— Видишь, пан! Ну, ну! Еще несколько сот тысяч, мне любопытно знать, каким образом вы из них выберетесь?

— Узнаешь, пан, подпись Гальперина из Бердичева? — спросил Остап.

— Как свою собственную, — сказал Цемерка. — Ну, что же?

— У меня от него вексель на 180 тысяч злотых: это успокоит остальных кредиторов, — возразил Бондарчук, вынимая бумагу из портфеля.

Все задумались, а Остап спросил:

— Что же после этого сделаемся мы или нет?

— Конечно, сделаемся, — отвечали все.

— А я заплачу.

На этом окончилась первая конференция с кредиторами, которые сейчас же разнесли весть по городу о прибытии нового поверенного с огромным портфелем векселей и ассигнаций.

После их ухода Остап бросился в кресло, хотел отдохнуть, но тут окружили его квартиру кредиторы другого класса — евреи, предъявляя целые вороха расписок, квитанций и счетов.

Старый Полякевич случайно выручил Бондарчука. Они возвратились в Скалу, где его ожидали такие же почти затруднения. Прежде всего надо было успокоить Михалину. В первое короткое свидание с ней Остап не успел ни объяснить ей положения вещей, ни рассказать ей о неожиданной помощи, он ничего не смел обещать прежде времени. Теперь, успокоенный, он спешил уверить Михалину, что никто ее не выгонит из родного угла, спешил с ней посоветоваться, как бы уплатить Герцику.

Он застал графиню в уединенном уголке, как и прежде, одну с ребенком. Освоившись со своим положением, он гораздо храбрее явился к ней, а она сделалась еще грустнее.

Маленький Стася играл у ног ее, поглядывая украдкой на прибывшего, который, как и прежде, стал у дверей и, казалось, ждал, чтобы сама графиня начала разговор.

— Прошу вас сесть, пан, — сказала грустно Михалина. — Я очень благодарна пану. Я тут ничего не знаю, не слышу, сижу покойно (если можно быть покойной в моем положении), а ты, пан, несешь за меня, за нас, тяжкое бремя.

— Дела не так дурны, как думает пани.

— Пан хочет только успокоить меня.

— Нет, говорю правду, нам недостает только ста тысяч с небольшим. У меня есть эта сумма, но надо подумать, как после заплатить ее.

— Сто с чем-то тысяч! — повторила графиня. — И я могла бы возвратиться в мое любимое гнездышко, могла бы оставить его Стасе!

— Не только то имение, но Скалу и все.

— Пан слишком уже утешает меня. Может ли это быть? Скажи, пан, искренно, откровенно? Я не испугаюсь, — сказала она выразительно, посмотрев на него.

Остап едва совладал с собой и подал ей бумагу. Она взяла ее трепещущей рукой, но, не заглянув даже в нее, отложила в сторону.

— Я не понимаю этого, скажи мне, пан, лучше сам, что я должна делать. Я все сделаю.

— Чего я вынужден потребовать от пани, может быть, покажется унизительным для нее?..

— Что же это такое? — спросила немного встревоженная Михалина.

— Мы должны искать средств выпутаться из разорительного положения, должны, — продолжал он с возрастающей смелостью, — обеспечить судьбу пани и Стася. Это не обойдется без жертвы.

— Я готова.

— Надо изменить старый образ жизни, отказаться от всякой роскоши, ввести большую экономию и порядок, избавиться наконец от всего ненужного и все вещи обратить в деньги.

— Пан совершенно прав! — воскликнула живо графиня, вставая с места. — У нас есть семейные драгоценности, куча серебра, а ведь мы принимать никого не будем. Еще есть у нас дорогие безделицы лучших времен, статуи, картины, продай их, прошу, продай. Если это может избавить нас от кредиторов, я все отдам, вплоть до обручального кольца.