– Бутылку красного, да живее! – сказал Крисфилд.

– Нечего торопиться сегодня, Крис, – сказал один из солдат за другим столом.

– Почему?

– Да сегодня не будет переклички. Мне сам капрал говорил. Лейтенант уехал.

– Верно, – подтвердил другой, – сегодня мы можем не возвращаться до тех пор, пока, черт побери, сами не захотим.

– В деревне новый военный полицейский, – сказал Крисфилд, – я его сам видел. И ты тоже, правда, Энди?

Эндрюс кивнул головой. Он смотрел на француза, который держал лицо в тени, прикрыв глаза черными ресницами. Пурпурный румянец залил оливковую кожу на его скулах.

– Знаешь, брат, – сказал Крисфилд. – это старое вино здорово отдает в ноги… Послушайте, Антуанетта, есть у вас коньяк?

– Я хочу еще вина, – сказал Эндрюс.

– Валяй, Энди, пей, чего душа просит! А я хочу чего-нибудь, чтобы согреть себе кишки.

Антуанетта принесла бутылку коньяку, два маленьких стаканчика и уселась на пустой стул, скрестив на переднике свои красные руки. Глаза ее то и дело перебегали с Крисфилда на француза.

Крисфилд слегка обернулся на своем стуле и посмотрел на француза, почувствовав на минуту в своих зрачках взгляд его желтовато-карих глаз.

Эндрюс откинулся назад, прислонившись к стене, и медленно потягивал свое темное вино, сонно уставившись слипающимися глазами на тень канделябра, которую свет дешевой масляной лампы с жестяным рефлектором отбрасывал на облупленную штукатурку противоположной стены.

Крисфилд толкнул его.

– Проснись, Энди! Ты спишь?

– Нет, – сказал Энди, улыбаясь.

– Выпей-ка еще коньяку!

Крисфилд неуверенно налил еще два стакана. Глаза его снова остановились на Антуанетте. Полинявшее красное платье застегивалось у ворота. Первые три крючка были расстегнуты и открывали треугольник золотисто-коричневой кожи и беловатую полоску белья.

– Послушай, Энди, – сказал он, обнимая своего друга за шею и шепча ему на ухо. – Поговори-ка с ней за меня, а, Энди? Я не хочу, чтобы она досталась этому противному лягушатнику, черт возьми! Поговори с ней за меня, Энди!

Эндрюс засмеялся.

– Попробую, – сказал он.

– Антуанетта, у меня есть друг, – начал Эндрюс, делая длинной грязной рукой жест в сторону Крисфилда.

Антуанетта показала в улыбке свои скверные зубы.

– Красивый парнишка, – сказал Эндрюс.

Лицо Антуанетты снова стало бесстрастным и прекрасным. Крисфилд откинулся на спинку стула, держа в руке пустой стакан, и с восхищением следил за своим другом.

– Антуанетта, мой друг вас… обожает, – сказал Эндрюс галантно.

В дверь просунулась голова женщины. У нее были те же лицо и волосы, что у Антуанетты, но только она была на десять лет старше, и кожа ее, вместо того чтобы быть смуглой и золотистой, была желтой и морщинистой.

– Поди сюда! – сказала женщина резким голосом.

Антуанетта встала, сильно задела, проходя, ногу Крисфилда и исчезла. Француз прошел через комнату, с достоинством отдал честь и вышел.

Крисфилд вскочил на ноги. Комната ходила перед ним ходуном.

– Этот лягушатник пошел за ней! – закричал он.

– Нет, Крис, – крякнул кто-то с соседнего стола. – Сиди крепко, старина, мы держим за тебя!

– Да, сядь и выпей, Крис, – сказал Энди. – Нам, по-моему, надо выпить еще чего-нибудь. Не могу же я лакать весь вечер одно и то же.

Он усадил его обратно на стул. Крисфилд попытался снова встать. Эндрюс повис на нем, опрокинул при этом стул, и оба они растянулись на красных черепицах пола.

– Вот так история! – сказал чей-то голос.

Крисфилд увидел Джедкинса, стоявшего над ним с усмешкой на своем широком, красном лице. Он встал на нога и угрюмо уселся снова на стул. Эндрюс уже сидел против него со своим обычным спокойным выражением. Теперь столы были заполнены. Кто-то пел тягучим голосом.

– Старая Индиана, – закричал Крис, – единственная хорошая страна на земле, вот что!

Он вдруг почувствовал, что может рассказать Энди все: про дом, про маисовые поля, сверкающие и шумящие под июльским солнцем, про ручьи с красными, глинистыми берегами, в которых он обыкновенно плавал. Все это стало теперь перед ним точно наяву: опьяняющий запах амбара, где хранился зерновой хлеб, коровы с вечно жующими, слегка запачканными зеленью ртами, ожидающие, чтобы их пропустили через ворота к водопою. Желтая пыль и рев молотьбы и тихий вечерний ветерок, освежавший ему горло и шею, когда он, проработав весь день под палящим солнцем, укладывался на копне сена. Но ему удалось сказать только одно: