Наутро за завтраком Шорников сказал:

— Пойду сегодня, жена, завод проведаю, Иван Иванович, конечно, пристанет. Сразу на работу зазывать начнет.

— Ну, а ты?

— На дурных нынче тоже кризис. Я вот примеряюсь в субботу в тайгу за белками податься с Матвеичем. В школе еще не был, учителям за Глашу и Андрея спасибо не сказал. Угля еще надо привезти. В театр всем семейством сходить — артистов посмотреть, себя показать. Еще нам с тобой по гостям ходить не переходить. Дай бог за месяц управиться. В общем, хлопот больше, чем на батарее.

— Что же ты без пушек-снарядов домой явился? — засмеялась Елена Тихоновна. — Как раз по белкам стрелять. Пока еще из дробовика попадешь!

— Хорошо, что напомнила. Приду с завода, займусь ружьем. И пыжей заготовлю побольше.

Как только Шорников вышел на улицу, он, незаметно для себя, ускорил шаг — словно и в самом деле боялся опоздать на работу.

Над заводом, как всегда в безветренную погоду, стояло в полнеба высокое дымное облако. Можно было различить дым трех цветов: белый, подобный пару; черный, утяжеленный копотью, неторопливый; и, наконец, багровый от мечущихся искр, яростный.

С пропуском вышла заминка, и Шорникову пришлось долго ждать в старой проходной, закопченной от времени и колошниковой пыли.

«Порядок! — подумал он без всякого раздражения. — Ворот кому попало не открывают».

— Что, сынок? На работу? — спросил знакомый старичок из заводской охраны.

Как и в былые годы, он едва выглядывал из своей огромной овчинной шубы, в эту шубу можно было упрятать по крайней мере трех таких старичков.

— Что ты, дедушка! Только из армии. Иду цех проведать.

Шорников шагал мимо старых корпусов и внимательно всматривался в них. Он был доволен, что корпуса остались такими, какими он привык их вспоминать на фронте.

Когда на его пути вставали новые здания, видоизменившие заводской пейзаж, тоже радовался. Он и не подозревал об их существовании.

Всюду новые здания, конторки, будки. По-новому, еще гуще и еще причудливее, переплетаются газопроводы и воздухопроводы. На снегу чернеют новые пути. Коренастые паровозы тащат вперед-назад горячие ковши на лафетах, то пустые, то с чугуном и шлаком.

Шорников усмехнулся. Однажды он хвалился на батарее: «Вот только подведите меня к домне, завяжите глаза — по всему цеху пройду, нигде не споткнусь». Хорош он был бы сейчас с завязанными глазами!

Сменный инженер, чью фамилию Шорников позабыл, первым узнал его и повел показывать цех. К ним присоединились по дороге обер-мастер Бурмин и Черноус.

На заводе за эти годы научились использовать колошниковую пыль, вдувая ее обратно в печь, и сменный инженер объяснил, как это делается.

Каждый раз, когда Шорников при виде новшества удивлялся, Черноус хлопал его по спине, смеялся так, что тряслись плечи, и самодовольно говорил:

— А ты думал!

Начальник цеха Иван Иванович, завидев демобилизованного горнового, сам поспешил к нему навстречу:

— Здорово, Николай Романович, здорово, дорогой! Отвоевался? Поздравляю!

Шорникову польстило, что начальник цеха запомнил его имя-отчество и так приветливо встретил. Но почему не приглашает на работу? Правда, Шорников и не собирался сразу надевать спецовку, но все-таки...

Начальник цеха, как тот старичок из проходной, тоже за эти годы мало изменился. Так же нетороплив в движениях и словах, тот же голос с хрипотцой и клекотом, будто Иван Иванович сейчас раскашляется, та же трубка, которую, казалось, он так ни разу и не вынул изо рта за все эти годы.

— А ты небось разучился и ломик в руках держать? — спросил Иван Иванович, посмеиваясь. — Чугун-то от шлака отличить сумеешь?

— Как-нибудь...

Шорников насупился.

Иван Иванович обнял его за плечи и сказал:

— Шутки шучу, Николай Романович, шутки! Я твою руку помню. Горновой ты был стоящий.

Ивана Ивановича срочно вызвали на площадку пятой печи, и разговор оборвался на полуслове.

«Почему же «был?» — опять удивился Шорников.

Все еще несколько обиженный, он попросил у кого-то синее стеклышко и прошел в поддоменник третьей печи.

Он смотрел в глазок фурмы прищурившись, как в прицел. В белом неистовстве плескался и бурлил чугун.

Вокруг Шорникова сновали озабоченные люди в опаленных, куртках, в войлочных шляпах. Лица у них были закопчены, как в бою у номеров орудийного расчета, и между людьми царило то же безмолвное согласие.

На пятой печи — обычная сутолока, предшествующая пуску. Огнеупорщики, монтажники уступали место доменщикам, как в свое время им уступили место арматурщики и плотники, сами сменившие землекопов.