В воскресенье Шорников собрался на завод чуть свет. Он надел новую суконную гимнастерку с белым подворотничком, с орденами и медалями.

Конечно, гимнастерку эту лучше бы поберечь, ее можно прожечь под спецовкой. Но Елена Тихоновна не прекословила и молча смотрела, как он подпоясывался, как потом брился, причесывался.

Чем ближе Шорников подходил к домне, тем больше волновался. Пуск печи — всегда событие в жизни горнового, а для вчерашнего старшего сержанта и подавно. После стольких лет он вновь будет управлять потоком чугуна.

Там, на фронте, Шорников не думал, что будет так волноваться после войны. И где? На заводе! Ведь здесь ничто не угрожает его жизни или жизни людей, стоящих с ним рядом.

Откуда же тогда эта жгучая тревога?

У пятой домны многолюдно. На скиповом подъемнике висит красный транспарант. Приехало начальство из министерства, из области. Странно видеть у домны людей без спецовок. В стороне жмутся строители домны, приглашенные на торжество. Музыканты со своими трубами отогреваются у костров.

И вот уже по скиповому подъемнику, похожему на исполинскую стремянку, приставленную к верхушке домны, потянулись на колошник отмеренные вагоном-весами порции кокса, руды, известняка.

Стебельков закричал в телефонную трубку: «Воздуха мне, воздуха!» — таким истошным голосом, будто сам задыхался.

Воздух вобрал в себя весь жар раскаленных кауперов, устремился в домну и родил в ней животворный огонь. Казалось невероятным, что еще вчера по лещади разгуливал Черноус.

Нестройное «ура», медные голоса труб, заглушаемые гудением печи, возгласы, крики.

Печь быстро набирала ход. Машинист вагона-весов, молодой парень с веселыми глазами и пустым рукавом, все чаще и неизвестно кому (на колошнике его не слышали) кричал: «Даю!» — и все увеличивал порции руды, кокса, известняка.

Шорников подходил к фурмам, заглядывал через слюдяные глазки во внутренность печи, и с лица его, обращенного к огню, сбегала тень тревоги.

Домна не выдает своих секретов первому встречному, она доверяет только своим.

Шорников перетрогал весь инструмент, согревшийся возле зажженной печи. Несколько раз, раньше времени, он брал в руки лом, отполированный чужими ладонями, и еще раз проверял баллоны с кислородом для прожигания летки.

Наступил самый ответственный момент — печь готова выдать чугун.

— Пора, — скомандовал Иван Иванович, стараясь казаться совершенно спокойным, и стал лихорадочно сосать давно потухшую трубку.

Шорников с Черноусом принялись в четыре руки разделывать летку. Они стояли на железном листе, брошенном на песчаную канавку — будущее русло чугунного потока. Раскачиваясь в такт, они долбили ломом огнеупорную глину. Все отошли и издали напряженно следили за согласными движениями горновых.

Все тоньше глиняный простенок, держащий чугун взаперти. Вот он уже светится изнутри. Пробивается язычок пламени. Чугун еще заперт, но вскоре находит лазейку и вырывается с внезапной стихийной силой.

Горновые отскочили в стороны. Лист, на котором только что стояли Черноус и Шорников, мгновенно покраснел. Взрыв света и тепла — ослепительное сияние и зной, обжигающий кожу и дыхание...

Сперва чугун идет по песчаному руслу с ленцой, как бы нехотя, затем, шипя и скворча, как сало на сковородке, бежит все быстрее и быстрее, не зная удержу. Только успевай отвозить ковши! Чугун искрится. Розовый и багровый пар подымается над желобом и застилает весь литейный двор.

Защитив лицо согнутой в локте рукой, Черноус, Шорников, Баховчук и другие подручные переступают через слепящие арыки, ставят заслонки, управляя половодьем расплавленного чугуна. Грузный Черноус шагает через эти ручьи непринужденно и уверенно, не глядя под ноги, с особой повадкой истинных доменщиков.

Ушел последний ковш со шлаком, пушка Брозиуса выстрелила глиной в присмиревшую летку, запечатав ее до следующей плавки, а Шорников еще не нашел времени отдышаться, разогнуть спину, снять шляпу н отереть мокрый лоб.

— Гвардейская работа! Повезло Осипу с напарником — прокричал Шорникову в ухо Стебельков, неожиданно оказавшийся рядом.

Усталости Шорников не замечал, и радостное возбуждение не покидало его. Он выдал первую плавку, ему доверили номер, он хозяйничает у горна, он опять поддерживает огнем чье-то наступление. У него такое чувство, что выплавленного им чугуна должно хватить на все работы и труды, на всех формовщиков, на всех литейщиков, на всех кузнецов страны.

Вот такое же ощущение, бывало, он испытывал, стоя за орудийным щитом в минуту боя, когда, казалось, именно его орудие и он, командир расчета, решают исход всего сражения, всей войны.

Черноус нашел Шорникова в тихой каморке газовщика, где аккуратно несут свои канцелярские обязанности самозаписывающие стрелки приборов. Стебельков орал на кого-то в трубку телефона, потом бросил ее и сказал, указывая длинным, костлявым пальцем на Шорникова:

— Прогони ты его домой, Осип. Ну зачем он тут околачивается? Чудак человек! Гулял бы себе на здоровье.