Шорников пил газированную воду, щеки его горели не то от возбуждения, не то были с непривычки слегка опалены.

Черноус раздраженно отмахнулся от Стебелькова, повернулся к нему спиной и сказал Шорникову полушепотом:

— Иван Иванович распорядился тебе новую спецодежду выдать и все такое прочее. Вот ключ от шкафчика. Мы с тобой теперь по раздевалке соседи.

Действительно ли Черноус забыл, что Шорников пришел только на пуск печи? Или сделал вид? Шорников с готовностью взял ключ.

— Звонили из проходной, Николай Романович, — смущенно сказал Черноус. — Там тебя Елена Тихоновна дожидается. Ступай-ка на расправу, а я за тебя похлопочу.

Увидев мужа, Елена Тихоновна, сидевшая в углу проходной, всплеснула руками и запричитала:

— Разве можно не евши? С обедом битый час дежурю.

Шорников принялся за обед.

— Гимнастерку суконную не прожег?

— Цела.

— Орденов, медалей, прости господи, не растерял?

Шорников ощупал себе под курткой грудь.

— Целы.

Елена Тихоновна облегченно вздохнула.

— Шубку-то Глаше в магазине купим или подождем, беличью сошьем?

— Какую такую беличью?

От удивления Шорников даже перестал есть.

— А из тех белок, которые ты хотел с охоты принести, — пояснила Елена Тихоновна, добродушием маскируя лукавство.

Шорников шагал мимо старых и вновь выстроенных заводских корпусов. Он готов был дружески кивать им, как старым сослуживцам.

Задымленный заводской снег поскрипывал под ногами.

Впереди виднелись силуэты домен, почти растворившиеся в сумрачном предвечернем небе. Пятая домна — крайняя слева.

Задолго до того как подойти к подножию печи, Шорников достал из кармана синее стеклышко. Ему не терпелось заглянуть через слюдяной глазок в печь, где еще вчера разгуливал Черноус, тускло горела электрическая лампочка и где сейчас бесновался новорожденный чугун.

Домне прибавили дутья, и горновой спешил узнать, каково ее самочувствие.

1946

Столь маленькой станции больше подошло бы название разъезда или полустанка. Курьерский поезд высокомерно пролетел мимо, почти не снижая хода на стрелках, не снисходя к этой глуши. И даже неторопливый почтовый поезд задерживался здесь минуты на две, не больше.

Левашов не успел хорошенько осмотреться, надеть кожанку, закурить, как с ним уже поравнялся хвост поезда.

На ступеньке последнего вагона стоял скучающий кондуктор. Он держал в руке такой обтрепанный флажок, что нельзя было понять, какого же он цвета — желтого или красного.

В лицо ударили крошки шлака и песчинки. Следом за поездом, не отставая от него, кружилась своя маленькая метель, пахнущая перегретыми буксами и каменноугольной смолой.

Вокзалом служил пассажирский вагон, снятый с колес. Двери были на уровне земли, без ступенек.

Холмы, заросшие крапивой и бурьяном, указывали место бывшей станционной постройки.

С севера, вплотную к станции, подступал лес, и по кромке его, по соседству с железнодорожным полотном, шел большак. Левее, за лесом, лежала деревня, названия которой Левашов не помнил.

Несколько женщин в платках, военный с зеленым сундучком, старик в несвоевременном ватнике и барышня с гитарой торопливо, держась вместе, зашагали по большаку налево.

Левашов ушел по шпалам в противоположную сторону. Насколько он помнил, ему следовало дойти до семафора, перейти через рельсы и свернуть на проселок, идущий полем. Он несколько раз оглядывался на группу удаляющихся пассажиров. У него попутчиков не нашлось...

Перед отъездом из Москвы все было ясно и просто. Давно, еще во время войны, он клятвенно обещал себе, если останется жив, проведать Большие Нитяжи, поклониться Алексею Скорнякову.

«Заодно отдохну как следует, — подбадривал он себя, стоя на перроне Белорусского вокзала. — Не то что в городе. Даже в Петровском парке пыль. На водной станции «Динамо» к воде не протолкаться. А там, в Нитяжах, — луга, леса, Днепр — рукой подать. Лучше всякой дачи».

Он сел в поезд с сознанием, что выполняет давнишний долг, и ему было лестно думать, что он умеет держать слово, даже если оно дано самому себе.