— Поспеши. Без тебя ему будет плохо. Это же… пламя.

Не сразу поверил в то, что свободен — да была ли она, эта свобода? У южан жестокие шутки. По-звериному провел языком по запястью, пытаясь зализать ранки — вспомнил оборотня, поморщился, прекратил.

Человек ушел и забрал свет с собой — Огонек наощупь отыскал дверной проем, попробовал выбраться. Но здесь не полог был на выходе, как во всех домах — деревянная створка, тяжелая. Стены, дверь и вода; показалось, плеснуло что-то; подпрыгнул, и недавнее безразличие улетучилось.

Рано или поздно змея приплывет сюда… сидеть и ждать, пока сожрут — безумие.

Полукровка глубоко вдохнул — и нырнул в воду, черную и холодную. Поплыл под водой, пытаясь отыскать дыру, о которой говорил человек. Полагался лишь на свои руки — в темноте-то иначе никак. С первого раза не удалось, а в воде было страшно — он выбрался снова на сушу и едва не остался там. В голове все смешалось — может, Къятта и не собирался его убивать? Просто… запер на время? Ведь он сказал — змея не появится здесь, а он сам, может, еще вернется…

Только если он вернется, поздно будет что-то придумывать.

Дыру Огонек нашел… большое отверстие, перегороженное решеткой. Мальчишка заскользил вдоль решетки, отчаянно дергая прутья, словно мог расшатать их. Не поверил своему счастью, сообразив — они расставлены широко. Еще не поднимаясь на поверхность, ужаснулся — насколько же велика тварь?!

Огонек вынырнул опять, вдохнул воздух, снова нырнул и попробовал протиснуться сквозь прутья. Страх заставил его удвоить усилия — благо, он был худым и гибким, и просочиться через преграду не составляло особого труда.

Скоро Огонек оказался по ту сторону решетки. Поплыл как можно быстрее вперед и вверх. Вынырнул, отчаянно глотнул воздуха, поднял руки над головой, потом развел их в стороны.

Он находился в узком каменном коридоре с низким потолком. Было довольно темно, и что впереди — не разобрать. Можно только плыть… с удовольствием выбрался бы из воды — продрог основательно — только некуда было встать, не за что зацепиться. В темном наполовину заполненном водой тоннеле оказалось страшнее, чем в самой Башне. Казалось, что холодное скользкое тело змеи касается ног, и вот-вот обовьется, утянет на дно.

Стараясь думать только о том, что скоро выберется, Огонек поплыл дальше. Коридор казался бесконечным, хотя Огонек не уставал — страх ли придавал силы, или просто напутал с длиной коридора?

Он не сразу понял, что оказался в реке, что над головой — небо, серое, как бывает перед рассветом. А когда понял, огромное и холодное небо едва не доконало его: снова — барахтающийся в реке одиночка. Проще сложить руки и опуститься на дно; там, среди ракушек и водорослей, уютно… а река — добрая.

Мысль была мимолетной — он мотнул головой, отфыркиваясь от попавшей в нос воды, и поплыл. Хоть еще и не рассвело, берега просматривались без труда, один пологий, другой невысокий, но отвесный — и неширокой была река. Ближе оказался пологий, и Огонек развернулся, поплыл к нему. Ноги скоро нащупали илистое дно.

Подросток выбрался на берег, отдышался, глянул по сторонам. Сейчас ничего и никого не боялся — появись рядом медведь, например, обратил бы внимания не больше, чем на гусеницу. Пусть жрет, если сумеет…

Сел на торчащие из земли узловатые корни. Почувствовал, что еще немного, и свалится прямо тут; зашагал дальше от берега, туда, где росли ореховые деревья — по стуку осыпающихся орехов их было не перепутать ни с чем.

А еще там росла трава. На ней и свернулся калачиком, не беспокоясь о том, что может получить орехом по голове.

Проснулся поздно вечером. Рядом с головой прыгала птица, поклевывая орех.

Улыбнулся, присвистнул ей. Та не обратила на мальчишку внимания.

Огонек сел. Было не жарко — сезон дождей закончился, теперь какое-то время постоят прохладные дни. После реки его до сих пор била дрожь — поискал нечто, что могло бы согреть. В листья бы зарыться, мелькнула мысль. Идти куда-то на ночь глядя — безумие. Чуть большее, чем просто лежать тут, но все-таки большее. Оглядел себя — мошкара липла к телу — штаны остались целы после протискивания через прутья, а больше на нем и не было ничего.

Голод дал себя знать. Мальчишка нарвал себе орехов, собрал листья, зарылся в них и так лежал, разгрызал скорлупу и думал. Близко… еще немного, и он начал бы считать Асталу своим домом. Точнее, дом Кайе, поправил сам себя. Вот чудесно. А про старших в том доме совсем позабыл, вот и получил… и не в полной мере. Къятта пожалел его? Да уж, — озноб пробежал по коже, — с такими глазами? Но ведь не убил, и не тронул… хотел бы насладиться его болью и страхом — иное бы что-нибудь сделал. Он же просто оставил Огонька одного. Но почему — в Башне-Хранительнице, раз не собирался скормить его Майт? Почему не в собственном подвале? Наверное — Кайе почувствовал бы. Или нет? Къятта сказал — «как пустая шкурка насекомого». Может, оборотень сейчас спит…