Шрифт:
Огонек ворочался под шкурой, размазывая по лицу слезы. Острый запах, исходящий от шкур, не давал ни сосредоточиться, ни заснуть. Сосущая пустота завладела всем телом, и подросток не понимал, почему. Перед глазами чиркали вспышки, словно падающие звезды. Мне страшно, беззвучно шептал он, ныряя в совсем недолгую память. Помоги мне! Кайе всегда прогонял страхи… те не смели появиться вблизи него. Помоги мне, шептал Огонек. Мне холодно…
Спи, издалека донеслось. Верно, почудилось. На самой границе сна и бодрствования пробормотал:
— Спасибо…
Уснул, успокоенный.
Тропинка была — одно название. Но вниз Огонек шел довольно легко, хоть и спотыкался порой. А Седой — хромой ведь, но как проворно спускается! И еще шкуры тащит.
На дне довольно широкой котловины, куда привел его дикий получеловек, располагалась стоянка племени — сразу можно было понять, еще сверху заметив крошечные фигурки возле примитивных жилищ-шалашей. Как звери живут… Но лучше уж эти, чем никто, равнодушно подумал. А если прогонят, сдохну где-нибудь…
Седой буркнул что-то непонятное. Огонек ответил слабой улыбкой — ты же знаешь, я не пойму. Седой подумал немного и указал рукой вперед, в центр стоянки. Там было больше всего народу.
Мальчишка повернулся и направился туда. Он вглядывался в этих людей-зверей с опаской… и надеждой. Жить среди них… невозможно. Чем дальше продвигался, тем меньше оставалось сомнений. Седой… казался куда больше человеком, чем они все, хоть и видел — вроде работой заняты… ветки таскают, шкуры скребут, стучат камнем о камень зачем-то.
Они смотрели, когда подросток проходил мимо… С легким любопытством поначалу, потом отворачивались и занимались своими делами. Да было ли это самое любопытство, не поручился бы — на лицах-мордах не отражались чувства.
Меж камней ближе к краю поляны увидел погасший костер и остатки туши кабана, насколько обглоданных костей валялось рядом. Ощутил, как рот наполняется слюной, а живот заболел от голода еще сильнее, едва только почувствовал запах… не сказать, что совсем аппетитный — но все же… А ведь недавно на мясо и смотреть не хотел. Но не осмеливался подойти и взять.
Как же их много… не меньше четырех десятков. Мужчины, с виду неповоротливые, но массивные, жилистые и на деле очень подвижные. Женщины… с длинными волосами, одетые в передники из шкур, уродливые, низколобые. Дети… шустрые, смахивающие на зверенышей. Неужто все они могут думать?
Огонек растерянно огляделся в поисках того, кто был здесь главным… ну хоть кто-то же есть? Не Седой же — тому особого внимания не уделили. Но как же они нелюбопытны…
С виду трудно было разобрать. Взгляд упал на старуху… или не старуху? — что сидела неподалеку. Ее взгляд казался очень внимательным, и даже осмысленным. Подошел к ней, напряженно — словно она могла отрастить клыки, накинуться и разорвать. Но нет… женщина лишь посмотрела из-под темного низкого лба и отвела взгляд.
У животных не принято смотреть в упор, вспомнил подросток. Из-за ее плеча появился массивный дикарь с рыже-бурой растительностью по низу лица, густо поросший рыжим волосом. И брови его были рыжими. А вот этот глядел на Огонька пристально и угрюмо.
— Я Огонек, — сказал полукровка, не надеясь, что будет понят. — Я хочу есть.
Из-за спины подростка шагнул Седой, подошел к туше, оторвал кусок мяса и дал Огоньку. Женщина пошарила за спиной, протянула какую-то луковицу. Рыжебровый буркнул что-то не слишком приветливое, обернулся и крикнул что-то всему племени. Головы вскинулись, потом опустились, и дикари вновь занялись своими делами.
Седой поманил Огонька за собой и указал ему место на краю котловины, пальцем обрисовал круг в воздухе и махнул рукой в сторону покрытых шкурами шалашей, сооруженных над ямами в земле. Вздохнув, Огонек зашагал обратно и принялся ломать ветки, чтобы построить из них собственное жилище.
Уставал от тяжелой работы — а дни одновременно мчались и стояли на месте. Несколько лун проползли по ночному небу, пока ясному — сезон дождей миновал.
Жизнь в племени была бы невыносимой, если бы не Седой, принесший несколько шкур для его шалаша и явно помнивший про Огонька, и смешная девчонка, которую подросток прозвал Белкой. Ростом по пояс мальчишке, с волосами цвета глины, корявая с виду, но проворная, с пальцами, цепкими, как паучьи лапки. Она почти все время молчала, лишь изредка издавая резкие птичьи звуки, и хвостиком таскалась за Огоньком. Старшие женщины гнали ее работать, но Белка вжимала голову в плечи и упрямо держалась «хору», шустрая и любопытная.
В привычку вошло, засыпая, прислушиваться к далекому, и, наверное, выдуманному зерну тепла и света. Когда отвечал, становилось легче. Словно помнят об Огоньке. Где-нибудь…
Он заставлял себя думать о севере.
По ночам всматривался в лохматый рисунок созвездий — там, в разрушенной башне, часто смотрел на небо. Названий звезд не знал — придумывал свои.
Потом Кайе показал некоторые, но свои все равно были ближе.
Глаз Лисички, Шершень, Острие копья…
Полюбил спать под открытым небом — в своем шалаше не любил, в жилище дикарей не мог находиться. А вот пищу их есть — привык… плоды, порой горькие, личинок, сочных внутри жуков. Только те ели их прямо так, а Огонек убивал предварительно.