Один из людей удалился — и появился снова. Огоньку бросили что-то широкое, серое, с прорезями для рук и головы, неглубокими разрезами по бокам — шионте, вспомнил он. Тот, из башни, носил похожее. Грубоватая ткань, не шерсть.

Влез в шионте, вскользь подивившись нахлынувшему безразличию к собственному облику, да и вообще ко всему. Вот и снова забросили мячик в очередную лунку. Возьмут с собой? Сам хотел, рвался на север. Сам понимал — с дикарями не жизнь, а мучение, хоть и незлые сердца у них… Быть среди эсса? Да наплевать.

— Значит, ты знаком с этими тварями, — задумчиво протянула женщина. — Это может быть любопытно. Следуй за нами.

Огоньку ничего не оставалось, кроме как повиноваться немедленно. Он взглянул на дикарей, пытаясь взглядом отыскать Седого или Белку, и последовал за северянами. Может, и лучше, что Белки не было, сообразил немного погодя. Начала бы рваться за ним… привязчивое существо. Вздохнул — девочка-зверек, а приятно…

У них были такие же грис, как на юге — мохнатые, только все пегие. Северяне велели Огоньку идти рядом, а сами поехали шагом. Скоро выбрались на дорогу — вернее, когда-то это была звериная тропа, чуть расширенная многими всадниками. Через несколько часов женщина приостановила грис, подождала, пока Огонек поравняется с ней. Оглядывала полукровку одновременно презрительно и недоверчиво:

— Что же ты умеешь?

— Я иногда лечил их, — мотнул головой в сторону стойбища.

— И как давно у тебя проявляется Сила?

Врать ему не хотелось, и он сказал чистую правду:

— Так? В первый раз, элья. Я хотел ребенка закрыть, очень — ну, и себя, — он, разумеется, предпочел бы ехать, а не идти, но не считал нужным об этом сказать. В душе поднималось хмурое злое упрямство: я ни о чем не стану просить… никогда больше. И никого.

— Кто вел тебя?

— Никто, — угрюмо откликнулся.

— Природное — открытая Дверь? У полукровки? — она покачала головой. — Это похоже на плохо придуманную небылицу.

— Можешь не верить, элья, — еще более хмуро ответил он. — Только кому понадобится вести полукровку?

— Что ж, верно, — уголок узкогубого рта дернулся в усмешке. — Я видела, иначе не поверила бы… Такого не было никогда. Кто твои родители, ты не помнишь?

— Нет…

— Неважно… пока это не имеет значения, — она замолчала. Больше с Огоньком не разговаривали.

Путешествие заняло восемь дней.

Он тоже молчал. К концу уже второго дня пути ноги болели уже так, что шел с видимым трудом. Ступни были изранены камнями и колючками. Пожив с дикарями, привык бродить по лесу босым, привык к отсутствию одежды — но северяне двигались слишком быстро, и не было возможности смотреть, куда наступаешь. Уже к конце первого дня мышцы ныли все, и кости, кажется, тоже, но Огонек упрямо шагал за грис, порой переходя на бег, когда те бежали быстрее. В начале пути несколько раз мелькала мысль — отстать. Он и пробовал, только тот или иной северянин оборачивался мгновенно, словно чуяли. А потом попытки такие потеряли смысл. Племя Седого осталось далеко.

Почти не отдыхали, даже ночью — торопились, верно. На коротких привалах с грис обращались теплее, чем с Огоньком. Ему давали поесть, но в остальном предоставляли себе самому. Только следили, чтоб не ушел от стоянки.

Пару раз они охотились на маленьких оленей — и главная женщина, похоже, была среди всадников не худшей добытчицей дичи. Только разделывать туши она предоставляла другим, и на мертвых зверей смотрела презрительно.

Местность вокруг менялась — лес вытеснили открытые пространства с высокой жесткой травой, дорога становилась неровной — приближались к горам, и порой тропа заметно шла вверх. Эсса переговаривались между собой на вполне понятном Огоньку языке, но смысл фраз ускользал зачастую — больно уж длинно и вычурно. Начав с одного, они незаметно переходили совсем к другому. Впрочем, в собеседники Огонька никто не звал.

Страха он не испытывал, и как-то сам обратился к женщине-предводительнице:

— Элья, почему вы свернули с пути? Хотели кого-то найти вместо меня?

Северянка смерила его холодно-неприязненным взглядом, но отозвалась:

— Нет. Но это мог быть кто угодно. Только не… ты.

Относительно ровные места постепенно сменялись более отвесными; подъемы чередовались со спусками. Высокие деревья незаметно уступили место жесткому кустарнику, а скоро Огонек понял — горы, что все время виднелись дымкой на горизонте, ныне совсем рядом.

Теперь они шли через горные отроги, и время от времени на пути попадались небольшие деревни. Луна, не скрытая деревьями, висела низко — огромная, тусклая, плоская, как кругляшок из речного перламутра. По ночам в скалах раздавался грудной плач ветра — или ставшей ветром души; и никто не стремился утешить ее.

К вечеру предпоследнего дня перед глазами открылась пропасть, через которую вел подвесной мост — хлипкое на вид сооружение, состоящее из натянутых веревок, привязанных к столбам по разные стороны пропасти, и деревянного настила, который прогибался под собственной тяжестью. Ветер раскачивал мост — слегка, но довольно для того, чтобы у мальчишки екнуло сердце.