Огонек тихо охнул. А всадники спешились, и первый из них как ни в чем не бывало повел грис за собой. Животные слегка беспокоились, но, кажется, были привычны.

— Я туда не пойду! — вырвалось у мальчишки, и он ощутил ужас перед высотой, как и на башне. Но там, рядом с оборотнем… там было легче.

— Пойдешь.

Один из мужчин подтолкнул его в спину.

— Я не могу! — отчаянно глядя на невиданное сооружение, он попятился назад.

— Значит, ты упадешь. Не заставляй тащить тебя за шкирку — из-за этого могут выйти неприятности всем.

Огонек закусил губы. Сделал шаг. Потом еще. Двигался медленно, вцепившись в веревочные поручни, стараясь смотреть в небо. И ни в коем случае не вниз. Вспомнил Хранительницу — там было еще выше. Пытался представить, что его поддерживает горячая сильная рука… как на башне. Почти поверил в это, но услышал едва различимый хруст дощечки под ногой.

Огонек не сдержал крика, прыгнул вперед и упал на мост лицом, вцепился в доски руками.

— Ты так и будешь лежать? — донеслось с края обрыва.

Он поднял голову, с ненавистью взглянул вниз, в пропасть, где рос клубящийся кустарник, и пополз по мосту; полз, пока не ощутил твердую землю. С трудом встал. И, поднявшись, упал на траву.

Остальные преодолели мост быстро.

— Я не поверила бы, что у этого слизняка имеется хоть какая-то Сила! — бросила женщина.

— У всех свои страхи! — огрызнулся мальчишка. Он был зол на себя.

И до конца пути угрюмо молчал уже по собственной воле — не из-за того, что с ним говорить не хотели. Деревушки попадались все чаще, и он не слишком удивился, когда сообразил — перед ним не причудливое горное образование, творение ветра и времени, а высеченный в скалах город.

Он уже до того устал, что глаза сами закрывались — даже радоваться окончанию пути не мог.

Северный город ему не понравился — после Асталы. Камень… красивый, надо признать. Порой тусклый, порой искрящийся — светлый, темный, полосатый… уступы бесконечные, ни одной ровной улочки — или от усталости так казалось?

И — трава, растущая из щелей покрывающих дороги и лестницы плит, или просто между камнями. Высокая, низкая, порою на вид и наощупь колючая — или мягкая, словно шерстка новорожденного зверька…

В Астале пахло медом. Здесь — полынью и пылью. Я ведь в другое время в Асталу попал, равнодушно отметил он про себя, а глаза, несмотря на усталость, невольно обшаривали встречных — хоть одну знакомую фигуру искал. Полно… они все остались далеко.

Раздвигая телами и взглядами жаркое марево, полукровку провели через полгорода и, наконец, ввели в прохладную галерею, а после — в зал по широким ступеням. Тут были люди — много меньше, чем на улицах, все больше в сером, но у заметной части их алая кайма украшала туники. Все лица перед взором Огонька сливались в одно большое пятно. Но он все же заметил, что женщина, с которой он приехал, подошла к другой и заговорила, указывая на него.

— Любопытно. Иди сюда, — позвала та — высокая, с длинной толстой косой — такие косы на юге носили мужчины. Только украшали золотыми подвесками, а у этой — кожаный ремешок через лоб, алый, плетеный.

Огонек подошел. Это далось ему трудно, ноги от усталости дрожали и отказывались слушаться.

Женщина смерила его взглядом. Некрасивая, но примечательная острыми чертами и надменным взглядом своим. И голос ее оказался ниже, чем у той, с кем Огонек добрался сюда.

— Как необычно… Знаешь, а ты права, сестра моя. В нем и в самом деле есть нечто, вызывающее интерес. Мне достаточно одного взгляда, хотя попозже я проверю, что полукровка представляет из себя по самой сути своей… — Она дала знак окружающим расступиться, и Огонек оказался в центре широкого круга.

Оглядел их всех и сел на пол, холодный, серой и голубой плиткой выложенный. «Вот не встану… Не могу»…

Женщина лишь усмехнулась. Но стоящие рядом нахмурились. Едва уловимый жест рукой — и мужчина вскинул кисть, радужный осколок вспыхнул перед глазами. Огонек дернулся в сторону, машинально выставил руки, защищаясь.

…Нож-осколок ударился о голубую сферу, возникшую вокруг Огонька, и отскочил, со звоном ударился об пол. Погас. Сфера мерцала несколько мгновений, как показалось подростку — угрожающе. Потом исчезла. Так, как и тогда, при обвале…

Было очень-очень тихо.

— Ши-алли! — хрипло проговорила женщина. — Я поражена… Но как? Почему? — Замолчала, глядя на Огонька, словно на что-то не могущее существовать в природе. Немного справившись с изумлением, проговорила задумчиво: — Он пригодится… весьма пригодится. Уведите… В Ауста… да, пока пусть побудет там. Выделите комнату…

Огонька увели, наконец дали вымыться и переодеться. Он попросил, чтобы волосы ему оставили примерно длиной до середины спины, остальное отрезали — и заплел наспех косу по-южному. Накормили и оставили одного в маленькой комнатке. Вместо дверного полога тут была настоящая дверь — легкая, из сплетенных прутьев; ее заперли на засов. Наверное, даже Огонек мог бы выломать такую дверь — только зачем? Сам рвался на север.