Одно только прозвище слышал часто в Астале. Странно сочеталось с именем, но ведь подходит тому, на юге…

В Тейит жил ветер — один, или много ветров, поющих, постоянно сплетающихся в узор или сложную прозрачную косу.

Ветер пасся на полях, огромным языком лизал злаки, отчего те клонились к земле. Кайма с мелкими зернами — из них варили густой суп; каппи с колосками-метелками. В травянистом кустарнике чимма тоже бродил ветер, шурша листьями и сбрасывая на землю маленькие иссиза-черные ягоды.

И бобы тут росли, более мелкие, чем в долине.

Огонек порой забывал, что родом не с севера — вспоминал только, когда ночами снились приятные и неприятные сны — и когда Атали в очередной раз указывала ему, что Сила Огонька — Сила южная. Тогда почти ненавидел собственные способности. Вынуть бы их и перекрасить, что ли…

Но из обладающих Силой только Атали могла такое сказать, другие не понимали ничего — а знакомых прибавилось.

К примеру, невеста Шима, Сули, молчаливая и добрая девушка. Она, хоть и чистой крови, не обладала Силой, как и очень многие, и к тому же была сиротой. Сули часто приходила в дом Ивы, помогала по хозяйству или просто сидела, улыбаясь застенчиво, и попутно плела какой-нибудь поясок из нитей — женщины Тейит охотно носили подобные пояски.

О себе Ива рассказывала неохотно. Она была нежеланным ребенком — мать ее, живя в местах добычи хрусталя, встретила пару южан… так появилась Ива. С малолетства ей давали понять — низшая, выродок, живущая здесь из милости. Полукровок женщины предпочитали вытравить из собственного чрева, но не дать себе опозорить себя и семью. А если сами женщины опасались, находились доброжелатели. И все же она появилась на свет и даже нашла себе спутника — простого гранильщика, доброго, хоть и недалекого умом. Он умер, когда Шим был подростком. Вот и вся жизнь…

— Ты ненавидишь юва? — спросил ее Огонек.

— Нет, мальчик. За что же? Мне они ничего не сделали. Если кто и набросал камней в мою жизнь, так это свои.

— Не понимаю, — со вздохом ответил мальчик. — Своих защищают… должны.

— Никто никому не должен — только своей Силе, у кого она есть. Может, родителям и детям еще. Как всегда… Лиа рассказывала, — женщина возвела глаза к потолку, вспоминая, — Что в Тевееррике, древнем городе, который был построен еще до раздела нас на север и юг, бедняков приносили в жертву ради получения большей Силы. Спасибо, сейчас так не делают в Тейит.

— В Астале тоже не делают.

— Я слышала иное. Может, и врут — но там скидывают людей с башни, как у нас — осужденных на смерть преступников, которые не имеют ценности на работах.

— Башня… Хранительница? — переспросил Огонек, позабыв, что Ива не сможет ответить. И словно огромное животное языком провело по коже — холодно стало, мурашками тело покрылось. Башня. Огонек стоял на краю. А она… с каким восторгом Кайе говорил — она живая.

Может, и он сталкивал кого-то вниз, на ждущие крови плиты?

Обладая свободным временем и таким проводником, как Атали, побывал не только в Ауста, но и в некоторых древних галереях — впрочем, весь город состоял из галерей, переходов, ступеней, украшенных зачастую замысловато. Даже перед окном Огонька на камнях высечена была свернувшаяся кольцом змея.

Картинки в галереях пугали — фрески, просто барельефы, нераскрашеные — и те, которым искусство художника придавало почти живой вид. Вот это «почти» и было самым жутким. Птицы с алыми глазами, скалящиеся хищники, странные существа с головой одного животного и телом другого…

В Астале он почти не покидал пределы одного дома, а здесь ему позволялось бродить повсюду. Конечно, целиком Тейит было не обойти и за две луны; но Огонек и не стремился исследовать каждую щель.

Он все долго чувствовал себя неуверенно, опасаясь очередного окрика или грубого слова. Ведь кто он? Найденыш лесной. Но вскоре уверенности изрядно прибавилось.

Виной тому была встреча — вряд ли случайная, думал порой Огонек. Что Сильнейшим делать пусть даже в Аусте, если по их повелению примчится любой? А тут — неподалеку от его собственного обиталища, хотя и разговаривал с одним из целителей Ауста вроде по делу. Улыбнулся Огоньку, подозвал.

Подросток впервые так близко видел Лачи — соправителя Лайа. Мужчина лет тридцати пяти, похожий на туманный, ограненный полукругом опал — скользит взгляд, не за что зацепиться. Кожа светлее, чем у большинства эсса. В глазах его тоже был туман, и непонятный взгляд этот прятал острия ледяных лезвий. Огонек не почувствовал к северянину доверия, хоть тот говорил весьма по-дружески и вовсе не свысока, внимательно выслушивая все сказанное полукровкой.

— Ты даже не представляешь, какое ты сокровище, — сказал он. — Таких, как ты, больше нет… ты нужен всему северу.