Шрифт:
— Мог, да… — Къятта сжал зубы. — Мог… Скажи, ты бы справился со взрослым энихи?
— У меня при себе был чекели. Али… ты знаешь, что я могу.
Резкое лицо застывает, как маска.
— Одного удара… иди.
Хлау остановился на пороге:
— Али, раньше он не был настолько опасен для обитателей этого дома. И… он понимал, что он человек. Сейчас ему приходится напоминать.
Къятта шагнул к нему:
— А если бы тебя… выжигало изнутри, ты что бы попробовал? Плести венки из колокольчиков? Спасибо скажи, что он уходит под шкуру зверя — а не убивает Огнем!
— Али, тогда его уничтожили бы, — Хлау взгляда не отводил. — Чтобы сохранить Асталу…
— Что посоветуешь? — спросил тот более мирно.
— Он весь в себе. Был открытым ребенком, а сейчас — не прорвешься. Никто не нужен… Пока он еще владеет собой. Дай ему… нечто новое, с чем он справится даже сейчас. Я не знаю, что — но только без крови. Игру, игрушку, дело… и держи в руке при этом. И ради Тииу, не оставляй одного.
Откинул полог, уже с той стороны произнес:
— Я ведь тоже… не хочу ему ничего дурного.
Опустить веки — и думать. Сумерки, быстрые и настойчивые, будто юность. И так же быстро сменяются тьмой.
…Если братишке плохо, не будет никому хорошо на расстоянии полета стрелы… разве что — отпустить его. Это опасно, мало ли что взбредет ему в голову. Но иначе и страх, и боль, и ярость, или что там еще, он выместит на других. И самое худшее — осознает потом, что позволено все.
Не раз ловил себя на том, что все чаще вспоминает его ребенком. Невозможный зверек, порой впадающий в бешенство, порой — в шальное веселье… и первое ныне — все чаще, а от второго остались крохи.
Тот, полукровка, унес с собой его детство. Даже там, на реке Иска, брат оставался мальчишкой. Он был способен радоваться полету бабочки… а сейчас радость у него вызывает только осознание первенства.
— Ты растил из него оружие, — сказал Нъенна несколько позже, узнав, что случилось — и что сказал Хлау. — Не думаешь, что пришло время его использовать? Пока он еще слушается руки?
И в тот же день Натиу, мать Кайе, принялась готовить самые могущественные зелья, чтобы уйти в сон и оттуда помочь младшему сыну. Или хотя бы попробовать.
Песня далекого теперь дома еще звенела, будто только-только Этле… нет, Ила закончила петь.
«Я лечу над широкой землей,Над лесами, полями,Над кострами лечу, и слышу песни людей.Долог мой путь — не догнать золотое солнце.Долог мой путь — сколько силы осталось в крыльях?»По горячим пыльным камням катилась тень — черная, живая. Не очень понятно было, кому она принадлежит, зверю или же человеку, слишком быстро произошло превращение. По всему, тень и сама толком не разобралась, кто ее хозяин сейчас — только что был зверь с глянцевым мехом, клыками в полпальца величиной, и вот уже человек бежит по дороге, и лицо у него вполне человеческое.
Тень пролетела мимо охранников, вскинувших было копья и тут же поспешно опустивших, прокатилась вверх по ступеням — и замерла у белого занавеса, окончательно слившись со своим владельцем.
Золотой знак — Рода Тайау. Пришелец — тот, что стоял рядом с пожилым человеком, встретивших близнецов. Что же, не надо быть семи пядей во лбу, чтобы догадаться, кто пожаловал в гости. Посмотрел на его руку, вспомнив тот, напугавший на площади, жест. Странно — кисть человечья, а правильнее бы — звериная лапа.
Айтли трудно было осознать, что тот, о ком с таким страхом и отвращением говорили на в Тейит, вот, едва ли не в шаге от него самого стоит. Ровесник… Такой… обыкновенный, пока не двигается, пока не взглянешь попристальней ему в лицо, непонятное, будто лицо и кошачью морду соединили. Отвратительно…
Северянин и не подумал его приветствовать. Сидел, скрестив ноги. Смотрел настороженно и вместе с тем холодно, стараясь как можно лучше владеть собой.
— Зачем ты пришел?
— Я хожу, где хочу.
— Разве это — твой дом?
Рассмеялся:
— Вся Астала — мой дом!
Мягко прошелся по комнате, склонив голову набок. Наблюдал за добычей.
— Ты в самом деле такой, как о тебе говорят, — обронил северянин.
— И что же? — промурлыкал почти, словно энихи заговорил, плохо обученный это делать. Негромко, и с такой нечеловеческой злобой, что тело Айтли стало холодным.
Айтли отбросил со лба — неожиданно влажного — светлые волосы.
— Уходи.
— Нет, крысенок. Я уйду, когда сам захочу.