Однако Иле ведь доверили присматривать за Огоньком… а она плохо справляется со своими обязанностями. Движимая заботой о полукровке, поспешила к нему.

— Пойми, тут для всего есть свои правила, — увещевала Ила. — Никто не желает тебе зла — в конце концов, тебя не наказали за ту нелепую выходку… и особо не рассердились, похоже. Неужто необходимы другие знаки расположения к тебе Высших?

— Нелепую… Знаки… Лучше бы рассердились. Когда стоишь так… а на тебя смотрят, будто ты не достоин даже презрения…

— Тебе просто кажется так. Они вполне доброжелательно настроены к тем, кто им служит.

— Я не хочу никому служить!

— Тогда тебе надо в лес, мальчик. Иначе как ты проживешь? Даже попросту обрабатывая землю, ты будешь служить Тейит.

— Всей Тейит — я согласен…

— Такой смешной… Зачем ты ВСЕЙ Тейит?

«Может, и нужен!» — с непонятной для самого мрачной гордостью подумал подросток, — «Ведь они уже не раз намекали, что я несу в себе нечто ценное!»

— Так хочется почувствовать себя особенным?

— А тебе не хотелось бы? — ощетинился, — Ты… Лиа говорила, в юности ты была смелой!

— Мальчик, ты уверен, что Лиа была бы рада видеть тебя рвущимся на рожон, лишь бы доказать кому-то чего-то? Неужто так туго пришлось на юге? — печально сказала она.

— На юге… и в башне, и тут… я хочу сам хоть чего-то стоить, ты понимаешь?! Дикари… может, и благодарны были за спасение Белки. Но я ушел от них. А так… всюду чужой…

— Неужто мы мало любим тебя? — потянулась обнять.

Увернулся, запоздало подумав — не обидел ли?

— Не мало… Прости. Но я… хочу быть человеком. Достойным не только любви, но и уважения… любить можно и кошку.

— Неужто я, Лиа, Кави, Кираи видим в тебе лишь кошку? И те, кого ты лечил? Неужто и для родителей ты был… кошкой?

— Для них… они погибли, — Огонек опустил голову. — А вы… я хочу быть достойным, ты понимаешь? А так… я никто!

— Дурак ты! — сердито сказала молодая женщина, и сквозь обличье ласковой мудрой няньки проглянула былая девчонка. — Себя измотаешь без толку, расстроишь бабушку — а чего добьешься?

— Уважения к самому себе! Тебе легко говорить, ты не была… подобранным забавным зверьком!

— Пошли по кругу, — вздохнула Ила.

Поставила на стол узорную миску с темным ароматным супом — в бульоне плавали алые ломтики овощей и полоски тонко нарезанного лука; положила рядом пропитанную соевым маслом лепешку.

Опершись рукой о подбородок, наблюдала, как Огонек ест.

В голове крутилось — бедный… сколько он перенес… с ним были жестоки на юге…

А Огонек думал отнюдь не о прошлом. Первоначальное намерение разобраться с не в меру любопытным Кели угасло, оставив послевкусием терпкую горечь. После ухода Илы, стараясь быстрей пережить обиду, уткнулся в свитки — и со злости начал совсем скоро разбирать знаки. Несказанно обрадовался, осознав, что почти бегло читает. На радостях выбежал на улицу — всему свету поведал бы о своем достижении, но поделиться мог разве с Ивой и Сули — остальные заняты были, днем-то, и Лиа сидела с кем-то из больных.

Спустился на уровень вниз от Ауста, поддевая ногой камешки, зашагал вдоль каменной изгороди. Улыбался бессмысленно, бессознательно отмечая мелочи — шмель над репейником кружится, гудящий, увесистый, а рядом маленькая белая бабочка, крылышками подрагивает, словно пытается отогнать шмеля от своего цветка.

— Эй! — окликнул незнакомый подросток. Огонек оглянулся — вот он, окликнувший, сидит на невысокой каменной стене, и улыбка у него нехорошая. А рядом еще двое.

— Это ведь ты полукровка с юга?

— Ну да, — насторожившись, откликнулся Огонек.

— Понравилось быть подстилкой? — глумливо спросил один.

— С чего ты взял? — растерялся полукровка.

— Ха! Не пытайся отвертеться, теперь все равно не выйдет! Куна из Хрустальной ветви слышал разговор отца с Лайа!

— Но никто не мог так сказать… — еще больше растерялся он. — Это же чушь. Вы что-то не поняли…

Вспомнил Атали. Бездна… словно жизнь в Астале клеймо поставила у него на лбу!

Повернулся, намереваясь отправиться восвояси. Но один из подростков спрыгнул со стены и заступил дорогу.

— Куда ты торопишься? — скривился презрительно. — Наше общество тебя не устраивает? Хочешь… помечтать в одиночестве о том, как прекрасно жилось на юге?

— Дай пройти! — сказал Огонек, чувствуя, как из всего тела вырастают колючки.

— Да пожалуйста! Улица свободна! — посторонился, окатив Огонька столь мощной волной насмешливого презрения, что тот почувствовал желание втянуть голову в плечи… как черепаха.

— Ясно, почему ты с Атали сдружился! Такая же девчонка! — они снова расхохотались.