Представил, что сделал бы с ними оборотень… испугался, как воочию увидев кровь и неподвижные растерзанные тела, в которых оставалось мало человеческого. Ощутил злость на себя и ненависть к тому, на юге — почему ему все дается легко? Перед ним расступаются сами… и никому не придет в голову хотя бы прошептать недоброе вслед — может услышать.

Прогулка была испорчена, и хотелось скрыться от всех. Недавнее желание поделиться радостью без следа растворилось в совсем южной ярости — и от горечи следа не осталось. Жалел об одном — сколько угодно злись, разве того самого шмеля напугаешь… и то вряд ли, он глупый и слишком в себе уверен. Жало есть, крылья есть — что еще надо?

Упал на кровать и ждал ночи — ночью легче, ночью никто никого не видит.

Первые звезды на небе зажглись, когда в темноте услышал — одновременно — два голоса: «Думаешь, станешь по-настоящему сильным?» и «Хорошо мыши дружить с энихи!»

Сел.

— Я ничем не хуже тебя! — выкрикнул в пустоту.

— Что тебя беспокоит, мальчик?

Огонек даже не думал, что может о таком говорить с Лиа… но не удержался, слишком горька была обида. Начал Тейит домом считать… и как же теперь ходить по улицам, если грязь летит из-за каждого забора? Рассказал, захлебываясь собственным горем.

— Трудно тебе пришлось, — Лиа задумчиво тронула лучинку, поправляя пламя. — Но ты зря обиделся на весь свет. Подумай — разве я или остальные дали повод себя упрекать?

— Вы просто… меня жалеете!

— Вот уж никогда бы не подумала совершать эдакую глупость. Когда моя дочь избрала себе в пару Тахи, я не стала загораживать ей дорогу… хотя очень боялась, что она не будет счастлива в жизни. Ила такая же, не стала мешать… хоть сильно любила подругу. Неужто ты думаешь, мы бы за что-то осудили тебя? Тем более за то, чего не было!

— Но вы женщины…

— А они — неразумные дети! — отрезала Лиа. — Хочешь — поговори с Кави. Он им уши надерет…

— Нет! — став пунцовым при одной мысли о подобном разговоре, Огонек взмахнул рукой и едва не сбил на стол лучину.

— Тогда что же мечешься? У тебя много друзей. Пойми, другом всем без исключения тебе не стать никогда. И если даже поступки твои будут только во благо… все равно найдется тот, кто примется шептать за спиной, — вздохнула целительница. — А про южан забудь. Страшный сон — прошел, и нет его. Что такое? — удивленно вскинула брови, заметив, как отчаянно подросток замотал головой. — Не хочешь перестать о них думать? Но ведь воспоминания причиняют тебе лишь боль.

— Не только… — выдавил он. — То есть… я не хочу думать, а не могу…

— Это поправимо. Я не умею Силой лечить души, только тела. Но, если не захочешь довериться Лайа — я найду другого уканэ. Поможет… не бойся, не позабыть все. Просто сгладит шрамы на твоей памяти. Все будет словно далекий-далекий сон…

— Не уверен, что хочу именно этого.

Лучинка издала треск — еле слышный, но Огонек вздрогнул, едва не подскочив.

— Расскажи мне обо всем, что было на юге, — глядя в глаза, попросила Лиа. — Подробно, не так, как раньше. Ты ведь и сам не хочешь молчать. Попробуем разобраться вместе?

Огонек делано улыбнулся, мотнул головой. Но, поглядев в полные нежной тревоги глаза, решился:

— Мне так трудно… словно не камешек на шее, а валун привязали. Нет, не от этого, — мальчишка поспешно отвел руку Лиа, протянувшуюся к подвеске на шее, — Спасибо, не от него. Просто… тяжесть такая на сердце. Не отзывается больше… — обронил шепотом.

— Кто?

Огонек помотал головой; язык не поворачивался имя назвать.

— Я не хотел его видеть, а в пути вспоминал постоянно, звал… и мне казалось, он откликается. А в Тейит — нет. Может, я сам себе все придумал. И его… тоже придумал. Но разве ненависть можно придумать? Я знаю, какой он. Видел…

Лиа погладила подростка по голове.

— Малыш, трудно тебе… ты не встречал других до Асталы, а он — ярок. Хорош или плох, но его нельзя не заметить. У тебя не было друзей…

— Не было. Но как можно… ведь он чудовище!

— Он — почти твой ровесник. Что ж удивительного, что ты потянулся к нему?

— Но я… иногда я хотел сделать ему как можно больнее, чтобы он понял… порой мне казалось, что у него доброе сердце, а порой — что сердца нет вовсе.

Лиа обняла мальчика. Огонек доверчиво прижался к руке бабушки.

— Я не могу понять, что я испытываю. Он — словно молодой зверь, бездумный в собственной силе… она опьяняет его…

— Именно так. Сила и юность.

— Да, но… мне это знакомо тоже. Но он способен свернуть мне шею, и не сдерживает удар…

— Он умеет чувствовать сильно, но не умеет справляться со своими чувствами и понимать их. Ему проще ударить или убить, даже того, кого любит — если любовь эта окажется непомерной.

— Не понимаю, — со вздохом сказал Огонек.

— Хочешь увидеть его?