— Почему мы не можем просто разговаривать, как люди? — тихо и с болью спросил Огонек. Он говорил — и не понимал, что стремится доказать и зачем. — Ты ведь поверил, что я невиновен. Их игры — это их игры… и ваши, но не мои.

Протянул руку к его кисти, осторожно, будто к готовому укусить зверю. Для южан важны прикосновения, душу читают по ним… Тот вздрогнул, отдернув руку — словно скорпиона в нее положили. Не сводил глаз с плеча полукровки — и при свете луны сумел разглядеть почти сошедший след от глубокого пореза. Судорожно вздохнул, словно чужая рука сжала горло. Покачал головой.

— Это! — спросил хрипло и требовательно, указывая на плечо Огонька.

— Я пытался порвать то, что нагоняло на меня страх, — честно ответил подросток.

— Ты же… вот почему она открылась… — приложил руку к собственному плечу сверху, тихо сказал: — Что ты наделал…

И замолчал, не сводя взгляда с верхушек деревьев, особенно черных в свете луны. Не просто замолчал — тихим стал, каким-то поникшим даже. Огонек решился задать вопрос, который и вел его сюда превыше всего остального:

— Расскажи мне про реку Иска. Что было там? Кто начал первым и почему люди погибли?

— Думаю, тебе достаточно рассказали.

— Я слышал их слова. Не ваши…не твои.

— Так вот зачем ты пришел.

— Не только за этим, — сказал и понял, что сказал правду. — Но я… да, мне важно знать — от тебя. — С запинкой прибавил: — Можешь убить потом, если захочешь…

— Амаута! Как пересмешник, затвердил одно слово… — он задумался, подбирая слова. Никогда не умел рассказывать, вспомнил Огонек. Но тот скоро заговорил: — Мне едва сравнялось четырнадцать весен. Но крыс я ненавидел не меньше, чем сейчас. Они пришли на земли, на которые не имели прав. И попытались взять золото, отхватить кусок… сбежать с награбленным. Я привел своих. Потребовал вернуть то, что они взяли. Они отказались, пытаясь кричать, что земля эта ничья. Оставили не все золото… хотели забрать на север. А я хотел видеть их трупы. Потом я узнал, что двое сумели выжить — сейчас бы не выжили.

Говорил зло, словно выплевывая даже не слова — шаровые молнии. Огонек не поднимал головы:

— А заложники? Я знаю, они были отправлены в Асталу…

— Девчонка сбежала. Мальчишка мертв… эсса! Надменная тварь…

— Ты его… как оборвалась его жизнь? — похолодел Огонек, не решаясь спросить в открытую. Тот мотнул головой, бросил:

— Не огорчайся. Жаль, но убил его все же не я. Ты счастлив? Теперь уходи наконец! — откинулся назад, упираясь затылком в ствол пихты. Смотрел в далекое небо.

«Теперь волосы будут в смоле». Огонек тронул его за плечо. Услышал:

— Уберешься ты или нет!?

Вместо ответа тот сорвал пучок травы и попытался стереть смолу — хоть тяжело было, в темноте-то.

Неожиданно Кайе опрокинул его на траву. Нажал на ребра чуть выше солнечного сплетения — Огонек теперь и повернуться не мог.

— Ты чего добиваешься? — спросил южанин.

— Ничего. Просто я уже сделал тебе больно. Сейчас не я тому виной, но, может, хоть что-то могу…

— Понравилось быть целителем?

— Понравилось, — тихо и уверенно ответил Огонек.

— Сбылась мечта? Все бедные кварталы благословляют твое имя, да?

Огонек промолчал. А глаза Кайе снова начали светиться не по-хорошему.

— А может, проверить, насколько сильна Ши-алли?

— Ты сам мне ее дал.

— Отлично! И я теперь не смогу свернуть тебе шею, да?

Огонек лежал неподвижно и смотрел на него. Тот убрал руку. Сказал безнадежно и совсем по мальчишески:

— Катись отсюда… Или получишь то, на что нарываешься.

Огонек сел. Перевел дыхание. Произнес, глядя в землю:

— Прости. А тебя считают чудовищем.

— И заслуженно.

— Ты не тронул меня в шатре и сейчас из-за того заложника? Из-за Айтли? Он тоже… был слабее тебя?

— Уходи же… — прошипел тот сквозь зубы. Огонек вспомнил — так, сквозь зубы, ругался один из пациентов Лиа, старый лодочник — пытаясь не кричать, когда Огонек промывал его рану.

Подросток поднялся. Понимал — сейчас и впрямь лучше уйти. А то… Кайе и без всякой Силы способен сделать с ним все, что угодно. А каково оборотню будет потом?

Брел сквозь заросли папоротника, не заботясь о том, что могут услышать шорох. К эсса возвращаться не стал, хотя знал — они еще не уехали.

Просто сидел и смотрел на узенький месяц. Над черными камнями шелестела невидимая трава. Совы кричали обиженно и гулко. А рассвет не торопился заявлять о себе, словно подчиняясь желанию подростка.

Когда небо наконец посветлело, прошуршали шаги — направление Огонек не взялся бы определить. Да какая, в сущности, разница, кто.

— Сидишь?

Тевари опустил голову.