Я не послушалась, и Мэннор нагнал меня и преградил дорогу. Со стороны это сильно походило на семейную свару, и я едва не хихикнула.

— Что тебе нужно?

Он склонил голову, вдруг делаясь до ужаса похожим на Раннора. Я отшатнулась.

— Наири… Мне нужно… давай поговорим.

— О чем? — закричала я. — О чем мне с тобой говорить? Мало людей вокруг?

И осеклась. Были в войске люди, которые его уважали, подчинялись даже, но не любил никто. Конечно, вслух неприязни не выказывали, но и косых взглядов не прятали, а уж Мэннору с его самолюбием этого хватило, чтобы ни с кем близко не сойтись.

— Ну, поговорим, — обреченно вздохнула я.

Мы медленно шли по краю поляны, сухие стебли пижмы били по ногам. Я отломила рябиновую гроздь, и рот связала терпкость дозревающих ягод. Мэннор молчал.

— Ты говорить предлагал. Или уже расхотелось?

Он осмотрел меня с головы до сапожек, окованных по носкам медью:

— Я тебя долго знаю, Наири. Почти всю жизнь. Скажи, это у тебя всерьез? Эта… игра в воина?

Холодный комок из груди скользнул куда-то в желудок, стали липкими ладони. Я вытерла их о сагум.

— А разве… разве этим можно играть?

Его губы дернулись, точно он пробовал усмехнуться.

— Она — не играет. Этого-то я и боюсь. Но щенки — не волкодавы, и только чудо господне бережет… нас… от поражения. Но чудеса никогда не длятся долго. А когда их… — он дернул головой в сторону деревьев, из-за которых доносился зычный бас: Велем распекал новобранцев, — …н-нас разобьют, что будет с ней?!

В его речи все яснее звучал ситанский выговор, и это значило, что Мэннор вышел из себя. Я молчала.

— Наири, — он снова наклонился ко мне, глаза горячечно блестели, — ну почему так выходит? Мы могли бы счастливо жить в Ситане, пусть морок возьмет этот проклятый Ясень! А она не хочет. Зачем она такая? Святая дура!

— Заткнись, ты, — кинула я, сдерживая ярость. — Ты, со своей купеческой мудростью. Если бы она была другой — ты бы ее любил?! Если ты… вообще… любишь.

Выучка помогла мне уклониться. Я отпрыгнула, схватила меч. Но Мэннор уже опустил руку.

— Ну да, я ее не люблю. Вы все любите ее. Молитесь, как богам. Это из-за вас она берется за оружие. Вы ее убьете этой своей любовью.

Холод, поселившийся во мне от начала разговора, опять поднял голову. Мэннор словно проник в мои потаенные мысли и произнес их вслух. Я не знала, что ответить.

— Нет, Наири, — сказал он горько и будто спокойно. — Я люблю ее. Это-то и страшно. Я ничего не могу с собой поделать.

Мэннор отвернулся, нахмурясь, долго молчал, постукивая черенком плети по колену.

— Я встретил… женщину… там, в Туле, — хрипло произнес он. — Мне показалось, что… Словом, неважно. Я ошибся. Я называл ее «Керин».

Пальцы мои охватили корд. Какое-то мгновение я готова была ударить — только бы он замолчал. Сестра…

— Вот и все, — сказал Мэннор. Пнул сухие стебли. Повернул ко мне бледное лицо с ярко-синими, сумасшедшими какими-то глазами. — Я не скажу ей. И ты не скажешь.

Он был прав. Я могла убить его, но Керин никогда не услышит ни слова из того, что здесь было произнесено…

Тума ворвался на поляну, как ветер, узрел меня и Мэннора и застыл.

— Ага, — выговорил он, взъерошив волосы растопыренными пальцами.

— Что такое? — спросила я хрипло.

— Керин вернулась.

Мэннор сунул плеть за отворот сапога и стремительно зашагал прочь, к стану. Потом побежал.

— Э-э, а конь? — крикнул Тума.

А я только сейчас заметила и коня Мэннора, пасущегося в мятлике, и то, что пальцы мои окостенели на рукояти корда. Я с трудом разогнула их, села в траву и заплакала.

Не знаю, как это вышло, но придя чуть-чуть в себя, я поняла, что реву, уткнувшись Туме в плечо, а он гладит меня по голове.

— Ну, дурочка, — бормочет он, — ну тише, не плачь…

— Я не пла-ачу, — всхлипнула я, глотая слезы.

— И не плачешь… Это он, да? Он тебя обидел? Да я…

— Не смей! Дурак…

Тума заморгал от неожиданности, а мне сделалось совестно.

— Ну да, куда нам… — пробормотал он. — Золотоглазая найти тебя просила, а я скажу, что не нашел.

Я подскочила. Слезы мгновенно высохли.

— Что? Морок! Уши оторву!

— Да ты умойся сперва, — буркнул парень, очень довольный.

Сидели около костра. Не потому, что холодно или готовилась еда, просто становилось легче, когда смотришь на пламя. У Керин лицо было истончившимся и зеленоватым, но полыхающий в глазах золотой огонь не оставлял места слабости.