Знакомая на часок заскочила. Поплакаться. Ко мне.

Ах, у неё снова перемены в личной жизни. В отношениях. Да, она поняла, что предыдущие были ошибкой. И предыдущие предыдущим. Но предыдущие предыдущим длились дольше. Она стала умнее и понимает быстрее. И жить торопится, и чувствовать спешит. Учёба? Ах, это так скучно. Уныло. Однообразно. Совсем не так, как в сериалах о студентах. Работа? Она наконец-то поняла, что не создана для работы. Работа — это так бесцветно. Звонки. Бумажки. И вовсе не похоже на искрометно-событийный ряд сериальных тёток-журналисток. С реальными она не знакома и принимает верхушку айсберга в виде фото со знаменитостями за искрящийся лёгкий снежок. Вот если бы ей!.. Вот если бы она!.. Что? Они и правда учились? Что? Они и правда работали? Вот так вот тупо вламывали как лошади? Неправда! Карьера — это… Карьера — это… Карьера — это не для неё. Она создана для любви, как Виктория для Бекхэма. Любовь же — это меха, беззаботность и праздность. Море и омары. И много-много-много денег из ниоткуда — из кошелька следующего мужика. Ах, конечно же она его любит. А уж он как её любит!.. Купит ей это, купит ей то… Мальта и… Короче, саундтрек к «Бригаде». Любит, любит, любит! Прямо страсть! Прямо брендовая зажигалка!

Где он сейчас? Э-э-э…ттто неважно! Потому что надо обдумать, собраться с мыслями. Ей. Ему. Такая любовь.

Потом у неё будет ещё и ещё и ещё…

Я не против.

Я — за.

У каждого своя жизнь.

Единственное, что осталось моей знакомой для полного счастья, — признаться самой себе в том, что она ленивая жадная блядь. Ну ладно. Можно интеллигентнее — приспособленка.

И в этом нет ничего плохого. Это — прекрасно.

Я тоже немного с блядцой. И стигм приспособленчества никто не отменял и не смог выжечь. И — главное — я отдаю себе в этом отчёт. И никогда в самые трудные моменты моей жизни не ждала сочувствия, одобрения и понимания. Я вообще никому ничего не рассказывала.

Только разок вывалила всё будущему мужу и всё.

А когда — ах-ах-ах?!.. И что? Чего же ты ждёшь? Да-да, от меня… Понимания? Девочка, я всё понимаю лучше тебя.

Опять за индульгенциями? Я выпишу. После расскажу, как одиноко будет ничейной мадам, когда ножки и ручки утратят былое, а дум, как жить дальше, и не ночевало в пустой голове, набитой лёгкими расхожими цитатками.

Короче — я за блядство, девушки. Только за осмысленное, разумное и прагматичное. И только не говорите мне о великой любви. Потому что нет её у вас. Есть плюс/минус страсть. Есть плюс/минус приятный формат мужика и плюс/минус бабки. Есть такая работа, девочки, себя продавать. Не лучше и не хуже любой другой работы. Только запомните — и там вламывать надо.

Девушки от двадцати до сорока с лишком пишут об отношениях. Девушки спрашивают себя и пространство: «Влюбляться или не влюбляться?» Вот в чём их, девушек, вопрос. Мне, женщине глубоко замужней, всё это крайне удивительно. Как может порядочная девушка от двадцати и до сорока с безлимитным лишком маяться такой странностью? Я, глубоко и давно замужняя, счастливая, как это ни удивительно, последние пятнадцать лет в браке с одним и тем же мужчиной женщина, отлично знаю ответ на этот вопрос. Потому мне ужасно гадки эти вопросительные инсинуации. Потому мне омерзительны эти глупости от молодых и красивых девушек. Мне стыдно за них и страшно за всех. Только окончательно погрязшая в пластиковом пакете выхухоль не понимает, что любить можно тысячи раз. Но любить — только один. Кажется, это из купринского апокрифа…

Влюбляться надо ежедневно. Не то сдохнешь. Задохнёшься.

Знаете, чем неповторима была Суламифь? Влюблённостью.

Догадываетесь, чем омерзительна была царица Савская? Любовью и мудростью.

Я недавно термоядерно кокетничала через окошко автомобильчика с парнем из джипика. У меня играл «Пикник». И у него играл «Пикник». Два динозавра встретились в воскрешённом мезозое…

Мы перемигнулись, и я подпела:

— Мой телефон ноль-но-о-оль…

— Тот, кто видел меня в эти дни, сказал бы, что я — молоде-е-ец… — тут же подхватил парень лет сорока с лишком.

Влюбляйтесь, девушки от и до. Только перестаньте корчить из себя цариц Савских. Затрахали вы потому что своей типа «мудростью», своей типа «хитростью» и своей типа «индустриальной красотой».

В далёком-далёком голубом, как небеса Средней Полосы, и розовом, как Одесский закат, отрочестве у меня было две приятельницы. Или даже можно сказать — подруги. Девочка А и девочка Б.

У девочки А, моей одногодки, были принципы. Она всегда была вся в накрахмаленном белом, на сплетни об общих знакомых не велась (а о чём ещё, извините, разговаривать в женском кругу?), презрительно поджимая губы, «гадости» (весьма достоверные) о своих ухажерах не слушала, выгоняя любую и любого, кто посмел, вон. Вон! Вон!!! С девочкой А можно было разговаривать только о достижениях микробиологии и феминизма, о творчестве Ремарка (обсуждение личной жизни даже Ремарка нещадно пресекалось) и о реставрации Одесского оперного. Согласитесь, сколько ни говори о Ремарке и оперном, сколь неисчерпаемо творчество первого и реставрация последнего, рано или поздно надоест.

С девочкой А я однажды поссорилась. Я была голуба, розова (см. первый абзац этого очерка) и соответственно глупа. И вот когда девочка А укатила в заграницы, ко мне явился её «хахаль», да не просто хахаль, а практически официальный жених с предложением сами понимаете чего. Сеновала. Он был незамысловато прям и по-самцовому однозначен. Он не сидел кокетливо на стуле и не делал глубокомысленных намеков, томно воздыхая и неся мне в уши стихи о любви. Он предложил выпить, позаниматься сексом и сходить на пляж после. Я, хоть и никогда не страдала таким «синдромом д'Артаньяна», как девочка А, и могла сплетничать и обсуждать общих знакомых в их отсутствие, была возмущена до глубины своей девичьей души, хотя, если честно, «чисто внешне», как принято говорить, парень мне нравился. «Любимый цвет, любимый размер», чемпион чего-то там по какой-то там версии в какой-то там не то греко-римской, не то классической борьбе (может, это одно и то же, я слаба в борьбе). Он был молод и соответственно пока ещё не разжирел. Высокий, мощный, со всей положенной мускулатурой, да и морда у него была то, что надо. Но то ли моя обычная беспринципность перестала страдать бессонницей, то ли меня смутила лобовая атака, то ли именно в тот конкретный период я в очередной раз решила поцелуя без любви не давать — не помню. Помню, его предложение возмутило меня до глубин невменяемости, и я так заорала: «Вон!!!», что он унёсся, теряя вьетнамки, хотя справиться такому лосю с моими тогдашними сорока семью кг живого веса ничего не стоило. Но я зачем-то пошла дальше и рассказала девочке А об этом забавном происшествии. Она попросила меня не выдумывать гадости о её парне, и мы с ней разошлись, как в море корабли.

Девочка Б, тридцати трёх лет от роду, была беспринципна по самое не могу. У неё было трое детей от разных производителей.

И это обстоятельство не мешало ей с утра до ночи обсуждать близких и далёких, родных и друзей, их половую и бытовую жизнь, и если она что и знала о Ремарке, так только то, что когда-то он пообещал дать какие-то там таблетки бывшей русской княжне, когда ей станет совсем нехорошо, а когда ей стало невыносимо отвратительно — не дал. Попросту забил болт наш драгоценный Ремарк на бывшую русскую княжну, когда той стало никак. У девочки Б на кухне постоянно тусовались какие-то люди, и однажды она даже вылюбила прототип «коммунального» Вадима Короткова, причём чуть ли не на глазах у прототипа Полины из моего будущего романа «Коммуна». За что по мордасам от прототипа Полины получили все прототипы, хотя никто ни в чём не признавался и все как один вопили: «Ты что, так и будешь верить своим блядским глазам, а не родной подруге и родному парню?!»