Когда я подошел совсем близко, то знакомое чувство – будто я видел все это раньше – заставило меня вздрогнуть.

На месте фотографии было лишь овальное пятно. На камне тоже не было ни слова. Я подумал, что надпись может быть на обратной стороне, и вдруг вспомнилось окно, когда смотрел на него утром.

Послышался шорох, и сухая ветка упала совсем рядом, перевернувшись на земле. Я оглянулся быстро вокруг – ворота были близко – странными, чужими шагами я направился к ним и чувствовал, как холодно спине.

Отойдя далеко от кладбища, я остановился посреди поля. Перед глазами было овальное пятно, казавшееся двойным, словно неправильно сошлись края двух наложенных друг на друга изображений.

Ветер налетал порывами, я смотрел на качающиеся стебли конского щавеля, и в этом шевелении было что-то тревожное.

В деревню я вернулся вечером. Хотелось пить, и я вспомнил, что воды в доме нет. Зайдя за ведром лишь на минуту, я заметил, как быстро темнеет. Небо затянуло тучами, должен был пойти дождь. И когда возвращался с полным ведром от колодца, уже падали первые капли. Я подумал, что под шум дождя уснуть будет легче.

Но как только вошел в дом и включил лампу, то почувствовал, как в этом свете яснеет мой взгляд, словно я всматривался в одну далекую точку, не мигая.

И когда начал писать, руки мои дрожали от чувства бесконечности пространства между нами, и тот мир, которому принадлежала Анна, отзывался только на мои слова. Беззвучные и невесомые чувства не долетали туда, но, став словами, находили ответ – я вспомнил две прошедшие ночи, когда он коснулся меня.

Шум дождя за окном нарастал. Невидимые деревья раскачивались в темноте, и стены дома наполнялись гулом. Стол вздрагивал, и при этом заметно колебалась тень от абажура лампы.

Я писал и видел, как Анна подставляет ладонь под стекающую с зонтика струйку. Я покачнул зонтик, струйка пробежала по ее руке, и Анна вдруг подняла на меня глаза.

Сверкнула далекая молния, и отставший гром начал свой длинный звук осторожно и тихо, и вдруг прорвался совсем близко последним отчетливым ударом. Он заглушил дребезжание стекла, я поднялся и сделал несколько шагов к занавеске, которую опять забыл задернуть.

Стекающие по стеклу капли огибали трещину по краям, и я увидел в центре овала блестящие глаза. Они смотрели неподвижно, и в этом взгляде застыло вопросительное ожидание вот-вот произнесенного слова. Едва заметно шевельнулись губы, и я прошептал ее имя, чувствуя, как холод сковал меня стремительно, одной накатившей волной.

Сзади открылась дверь, и воздух, пахнущий травой, перелился в комнату. С трудом я обернулся и увидел черную пустоту двери. Последнее, что я помню, – стол ударил меня в грудь, и я упал в темноту.

Я очнулся утром на полу, перебрался на кровать и мгновенно уснул. Несколько раз просыпался, на минуту лишь открывая глаза, и только поэтому знаю, что проспал больше суток. Ничего не снилось, хотя мне и кажется, что во сне я летал. Но это, скорее всего, я вспоминаю свой забытый сон из прошлой жизни.

Уже несколько дней я не подхожу к столу. Он стоит пустой посреди комнаты, и я все собираюсь сжечь бумаги, что лежат в одном из его ящиков.

Бессонница все же одолевает меня, и я засыпаю только утром, с появлением первых звуков, когда под крышей начинают шуршать и чирикать воробьи.

Сегодня я решил наконец уехать из этого дома навсегда.

Дождь все не переставал. Отойдя от дома несколько шагов, я не удержался и оглянулся. Под окном лежал овальный кусок стекла, покрытый изморосью, словно холодным дыханием.

Мне казалось, я стою на самом краю моей прошлой жизни, с которой должен слететь, как ненужный предмет с патефонной пластинки.

Я побрел прочь, с трудом выбирая на размокшей после дождя дороге места посуше.

Тенишева всегда особенно волновали истории, в которых главным героем был человек не просто заблудившийся, а заплутавший не по своей воле, и собственные ошибки в таких случаях не играли никакой роли и были лишь необязательной причиной. И если думать о сцеплении подробностей внешней жизни, то и туман, и буря, и метель тоже не достигали значения главной причины. Человеческие промахи и ошибки входили в механизм событий, рисуя общую картину блуждания и скитания, утраты ориентиров, абсолютной потерянности.

Небольшое облачко над горизонтом почти не обещало непроглядной метели в чистом бескрайнем поле; в слабом еще тумане дорога всегда казалась знакомой. Главная причина не видна вначале и долго кажется соединением досадных ошибок, но крепнет страх, поднимается неотвратимая догадка со дна еще спокойной души, и все чувства человека направлены навстречу непостижимому наказанию, которое должно было остаться где-то в стороне, для других. Всегда думалось, что одного лишь знания о возможном наказании достаточно для повседневного порядка жизни.