– Главное – не испугаться, – бормотал Тенишев и чувствовал, что тает в нем самом та часть, которой предназначались эти слова.

Скоро он устал грести, руки дрожали, весла цепляли воду неравномерно – то глубоко, то выскакивая на поверхность. Тенишев положил их в лодку и согнулся, уткнувшись головой в колени. Еще тлела слабая мысль поиска решения, надежда на то, что пройдет время и ветер успокоится. Но руки отяжелели, и Тенишев чувствовал, как медленно изменяется – таким он еще никогда не был. Он не думал, а как-то тупо осознавал, что оказался в запретном до сих пор мире полного одиночества и пустоты, на самом краю, последней границе тех чувств, с которыми заигрывал всю жизнь.

И начало вдруг нарастать жуткое ощущение – будто он стал раздваиваться. Приступы, наплывы страха делили его пополам: то онемевало все внутри животным холодом, то приходила ясность, в которой он успевал вспомнить какие-то лица, подумать, что оделся все-таки тепло, что тумана из-за ветра не будет.

Ветер порывами заворачивал капюшон куртки, эти прикосновения заставляли вздрагивать все тело. И дыхание подолгу задерживалось, словно кто-то сильно обнимал за плечи и не разжимал крепких рук.

Тенишев чувствовал, что выпал из обычного, какого-то теплого окружения своей жизни, как птенец из гнезда, а ветер все гнал и гнал по новому, чужому направлению. Обратный путь был уже невозможен, и даже слабое спасение, которое еще теплилось, даже оно улетало куда-то вперед, по ветру.

Он замер, затаился, зная, что в любую минуту все равно еще будет рано поднять голову. Внутренняя слабая надежда так хотела дождаться хоть какого-нибудь изменения.

Вдруг лодка натолкнулась на какое-то препятствие. Тенишев вздрогнул, глянул на воду. Рядом покачивалась краями маленькая льдина. Тенишев схватил весло, уперся в льдину, расстался с ней и смотрел по воде вперед, нет ли еще льдин.

«Как будто сам стараюсь куда-то быстрее доплыть», – пронеслось в голове.

Он держал весло наперевес, оглянулся на отставшую льдину – казалось, можно поддернуть веслом, как удилищем, и льдина приблизится. Небольшие волны, хлюпая у борта, догоняли лодку. И она была похожа на странной формы поплавок.

Наверное, из-за этой маленькой льдины, от внешнего толчка он немного успокоился. Странные мысли полезли в голову. Он вдруг понял, что ведет себя не так, как вел бы себя любой другой человек на его месте сейчас, наконец как-то осязательно ощутив свою отдельность от людей, которая всегда пряталась в глубине души, – и это ощущение было естественным, словно по-другому и быть не могло. Раньше он подглядывал за собой, ловил свои отдельные чувства, их необычные всплески и сполохи – теперь же исчезли все препятствия, условности, которыми жизнь среди людей пропитана вместе с необходимостью подобия. Он словно вырвался из какой-то оболочки и заполнил собою весь объем непонятного раньше мира, и превратился в него весь. Он жалел не о прожитой жизни, а о будущей, словно боялся несовпадения с ней. Он чувствовал себя одновременно и маленькой песчинкой, пролетающей узкое отверстие песочных часов, вдруг поймавшей ясное мгновение между прошлым и будущим – двумя бесконечными, мертвеющими пространствами.

Человек, оказавшийся посреди неоглядной воды, гонимый ветром в одинаковую даль, успевал думать о том, как же он сможет жить после этого с новыми чувствами, выдержит ли себя самого потом. Так думал о себе Тенишев.

Он начал замерзать. Холод медленно входил в него, вызывая уже не испуг, а постепенное безразличие. Он дышал им, как слабым хлороформом, с каждым часом все больше соглашаясь с самим собой.

Он замечал, что лодка стала грузнее, резиновые борта стали вялыми, но не думал о том, чем же это кончится. Наверное, ветер стал тише – капюшон куртки уже не заворачивало на голову – он так и не натянул его в самом начале холода, и потом не вспомнил об этом. Странно и непохоже блестела вода впереди, и это не вызывало удивления.

Этот блеск постепенно превращался в матовый серый цвет между водой и небом, и Тенишев слабо, как во сне, подумал, что это – остров.

Боясь уронить весла из непослушных рук, он потихоньку стал грести. Движения уже не согревали, вызывая лишь боль во всем теле. Не радуясь, не чувствуя ничего, Тенишев словно выполнял какую-то единственную задачу – и сейчас ветер помогал ему. Потом станет ясно, что ветер перенес лодку через морское течение. Окажись оно сильнее ветра, Тенишев проплыл бы мимо этого маленького островка, не обозначенного из-за своей малости ни на какой карте, даже не увидев его. За островом, на сотни километров, была бесконечная вода.

Осевшая лодка ткнулась в берег. Тенишев сидел, собираясь с последними силами, покачиваясь на мелких, прибивающих к берегу волнах. Потом, вывалившись из лодки, он долго, слабыми рывками, оттаскивал ее от воды, слышал свое дыхание, шорох днища по песку и удивлялся этим сухим звукам.

Тенишев лежал, подвернув под голову руку, глядя на близкую перед глазами землю, на далекое над горизонтом небо, чувствуя, что никак не может соединить вместе прошедшее и настоящее время, как не соединялись, не были похожими два берега – прежний, от которого он оттолкнулся, входя в лодку, и тот, на котором лежал сейчас. Незаходящее северное солнце висело на том же месте, над самым горизонтом.

С трудом поднявшись на ноги, Тенишев медленно пошел вдоль берега. Изредка попадались обкатанные волнами кусочки коры, древесины, неизвестными путями принесенные сюда. Насобирав их, медленно нагибаясь, часто роняя, Тенишев вернулся к лодке. Несколько спичек погасли в негнущихся пальцах. Кусок подкладки, оторванный от куртки, все же захватился огоньком. Тенишев лег полукругом, защищаясь от ветра, вдыхая дым, и почувствовал, как по лицу текут слезы.

Руки согрелись, слабое тепло медленно переходило по ним внутрь застывшего тела.