Теперь тем же путем хлынула в меня - пустота.

Дверь распахнулась - и свет померк: фигура на пороге не отличалась костлявостью.

На долю секунды я забыл, что со мной творится. Гость свалил с плеча здоровенную сумку и поинтересовался:

– Кто-нибудь есть?

Я захрипел, захоркал горлом - и наконец раскашлялся взахлеб. Пузырь лопнул, отдав в нос, как стакан газировки. А гость уже шарил рукой по стене в кухне, нащупывая выключатель.

– С другой стороны, - прокаркал я, глотая гласные.
– Здорово, Андрюха!

– А чего случилось-то? Тьма египетская. Звонок не работает. Ты один?

Он шлепнул по клавише. Поглядел на стены и потолок. Все еще сомневающийся и удивленный, я тер ладонью кадык и тихонько пробовал голос: "ха", "хы", "хо".

Дыхание восстанавливалось. Я хотел объяснить ему, что все работает, только на кнопку звонка нужно не давить, как слон, а нажимать немного вбок - большинству удается.

Хотел повторить: Андрюха...

– Ну ты даешь, - сказал он и уважительно присвистнул, кивнув своим каким-то соображениям.
– А с шеей что?

Я смотрел на него снизу вверх.

– Ничего. Горло болит. Андрюха, откуда ты взялся?

– Не ждал?

– Осенью - ждал. В обычный срок. Я решил: наверное, ты там зимуешь...

(Слишком быстро. Кто задает вопросы, кто отвечает? Не совсем я или совсем не я?)

Он поморщился: тоскливее, чем зимний Казахстан, надо еще поискать место.

– Всю экспедицию вывезли вовремя. Это начальник мой - энтузиаст. И мы с водилой как додики при нем: доделывали кое-что, по пояс в снегу. Считай, два месяца лишних. Ужинать будем?

– Ну, будем, если ты голодный. Как же вы не замерзали, в палатках?

– Смеешься? Дубака резать под брезентом! Остановились в поселке. Баня, кино крутят индийское, казашки молодые... Большой поселок.

(Андрюха, ты ведь знаешь меня как никто другой. Ты можешь растолковать мне, что не так с моей жизнью? Где, в чем, когда умудрился я сделать такую ошибку, что вот теперь намертво стиснут, словно приготовлен к трепанации черепа, и ни черта не осталось - ни злости, ни любви, ни стремления вырваться, и самый ход времени обдирает меня, как наждак, - а Бог сторожит и за все это приведет на суд, а я понятия не имею, в каком направлении выкарабкиваться?..)

Он повесил куртку в прихожей. По полу, за ремень, приволок оттуда свою сумку и объявил:

– Полбанки "Кубанки". Годится?

На зеленой пробке-бескозырке я прочитал: г. Мозырь. Беларусь.

– Столица Кубани, - сказал я.
– Где ты ее брал?

– Здесь, на вокзале. Да я проверил.

– Она же запечатана...

Андрюха перевернул бутылку горлышком вниз.

– Видишь пузырики?

– И что?

– Стало быть, не вода.

Я поднялся и вымыл две чашки. Показал: пакет с рисом - на антресоли. И масло, если не найдет здесь. Руки-ноги подчинялись неплохо, но скорее по закону, нежели по благодати.

– А мясца?
– спросил Андрюха.

Я развел руками:

– Извини...

Тогда он поковырялся в сумке еще и достал большую банку китайской тушенки.

Засыпал рис в кастрюлю.

– Все, поехали!
– Мы чокнулись.
– За встречу!

Водка, разумеется, была дрянная, сивушная. Но почти сразу мне стало легче.

– За встречу и с Новым годом!
– добавил Андрюха.

Пару недель тому назад уже приходила с шампанским моя дама сердца, и соседи наверху до утра плясали. Я подумал, что сейчас - это какая-то шутка, соль которой понятна в неизвестном мне контексте. Андрюха, однако, потребовал включить радио, поскольку вторую намеревался выпить непременно под куранты. И на мое недоумение: с какой стати?
– терпеливо разъяснил: сегодня - тринадцатое. Тринадцатое января.

Новый год. Старый.

Я поведал ему, что приключилось с моим "Альпинистом".

Мы были похожи с Андрюхой: ростом, типом лица, неуклюжестью. За годы нашей дружбы нам не раз случалось совершать синхронно и независимо одинаковые оплошности: скажем, сидя за одним столом, опрокидывать на себя стаканы с вином или чашки с чаем. Он отличался пристрастием к костюмам и галстукам, опрятной формой бороды и наличием на носу несильных очков в элегантной оправе. Еще рядом счастливых качеств. Он любил вещи, и вещи отвечали ему взаимностью: хорошо служили и попадали в руки всегда к месту. Когда я отваживался дарить женщинам не конвертик с деньгами, а что-нибудь по своему выбору, то сначала обыкновенно вдвое переплачивал, а потом выслушивал едва замаскированные упреки в невнимании к их стилю и чуть ли не купеческом чванстве: они предпочли бы подарок пусть не столь дорогой, но в пандан не моим, а собственным представлениям о себе. А он уже утром носил в кармане именно такое колечко, какое любимая девушка вечером опишет как предмет своей мечты. Со временем это накрепко приросло к его образу, и специально обыгрывать подходящие ситуации, что прежде доставляло ему великое удовольствие, он все чаще попросту забывал.

Андрюха залез в сумку в третий раз и протянул мне небольшой, приятно увесистый приемник. Я повертел его в руках. Приемник назывался "Родина" и был куда совершеннее устаревшего моего: имел короткие волны, выдвижную антенну и ручку точной настройки.

– Ты держи его у себя, - предложил Андрюха и пихнул сумку ботинком. Отдашь мне летом, перед полем. Собрал вот свое добро на работе, а домой никак не доеду. В конторе жаль оставлять, сопрут.

Я засмеялся.

– Андрюха, - сказал я, - ты единственный человек, кого мне по-настоящему хотелось видеть.