Мы поймали "Маяк" и выяснили, что Андрюхины часы стоят, а полночь давно миновала.

Ужин был съеден, водка кончилась. Андрюха вел к тому, что не худо бы усугубить. Я признался, что советских денег у меня нет совсем. Он порылся в портмоне, глянцевая поверхность которого, отражая лампу под потолком, пускала в тень зайчика, но не набрал и половины ночного тарифа. И тут я вспомнил, что в хозяйственном шкафчике над ванной натыкался на плоскую коньячную бутылку с жидкостью желтого цвета, в которой по запаху определил что-то спиртовое - может быть, политуру.

– Давай сюда!
– обрадовался Андрюха.
– Неси на пробу!
– И принюхался к бутылке, как заправский химик, ладонью нагоняя на себя пары.

– Спиртом-то пахнет?
– спросил я.

– Пахнет, - сказал Андрюха.
– Будто куры насрали. Это хоть для чего использовали?

А мне по старой памяти еще всюду ладан мерещился: только не густой, распространившийся уже по всему храму дух, но аромат чуть горьковатый, смешанный с запахом раскаленного угля - в первое мгновение, как бросишь зерна в кадило.

– Не представляю. В технических целях. Хозяин вообще не пил...

– Болел, что ли?

– Нет, почему... Просто не хотел, не любил. Дорожил ясностью ума.

– Ну, не знаю, - сказал Андрюха.
– Ладно, сейчас сделаем с ней чего-нибудь.

Давай марганцовку. Есть марганцовка?

В аптечной скляночке, потемневшей от наслоений липкой пыли, была трещина:

содержимое наволгло и склеилось комком. Андрюха вытряс его на газетный обрывок, достал из кармана красный швейцарский нож и маленьким лезвием отделял кристаллики, которые с кончика ножа опускал по одному в бутылочное горлышко, наблюдая падение на просвет. Жидкость в бутылке заметно порозовела.

Потом пили чай, выжидая полчаса. "Я, - хвастался Андрюха, - хитрый, как Штирлиц". Он встретил в гостях мужа моей подруги (наш с нею роман начинался задолго до Андрюхиного отъезда, но видел он ее всего однажды; а с мужем мы когда-то оба были знакомы - правда шапочно) и нашел предлог обменяться телефонами. Тут же, из соседней комнаты, по добытому номеру позвонил его жене. Она дала мой новый адрес.

Телефон продиктовала тоже, но Андрюха записал наспех, коряво и впоследствии не мог разобраться, где у него единицы, а где семерки.

Ничего радикального в бутылке так и не произошло. Жидкость оставалась розовой, в осадок выпали даже не хлопья, а редкие темные крупицы. Отфильтровали через бинт прямо в чашки. Думаю, во всем этом не было никакого смысла. Тараканы один за другим стали срываться с потолка и понемногу - со стен. Сразу два попали в открытую сахарницу. Я выудил их пинцетом.

Андрюха порезал хлеб и повозил своим куском в сковородке, собирая растопленный жир от тушенки. Я медлил.

– Все-таки боязно...

– Ясно, что ты боишься, - хмыкнул Андрюха.
– Но ведь в твоем страхе нет ничего нового...

На всякий случай я воспользовался приемом, перенятым у любителей одеколона из бригады по укладке телефонного кабеля, с которой подрабатывал в студенчестве:

сначала положить на язык ложку сахарного песку и уже на сахар накатывать дозу; если нет пива или хотя бы какой-нибудь пепси-колы, водой лучше не запивать; закусывать - бесполезно. Выпить я постарался как можно быстрее, а после замер и ждал отторжения.

Вкуса, каким бы он ни был, я не различил.

Андрюха прислушался к себе.

– По-моему, простой самогон. Только очень грязный. Похоже на виски.

– Есть такая пьеса, - сказал я, когда понял, что прямо сейчас со мной ничего не будет.
– Действие в дурдоме... Тоже пьют не знают что. А двое знают - но молчат. Все равно пьют.

– Умерли?
– спросил Андрюха.

– Все.

– Во сне?

Я уступил ему кровать, а сам вытащил из шкафа и разложил на полу широкий двуспальный матрас. Андрюха снял брюки и очки, но галстук поверх рубашки только слегка ослабил. Через пять минут он заявил, что тахта моя слишком мягка для его разыгравшегося сегодня страннического люмбаго, и предложил поменяться местами. Но меня уже разморило, лень было снова вставать - и я подвинулся, пустил его под бок.

– Тебе, - сказал он, - ангел когда-нибудь снился?

Я поправил:

– Ангелы не снятся. Они являются.

– Являются - это слишком высоко.

– Слово тебе не подходит?

– Слишком высоко. Не про нас.

– Уничижение, Андрюха, - предупредил я, - паче гордости... Не зарекайся, всякое бывает. Но редко.

Я не воображал себя на амвоне; мне казалось - ему охота поговорить. Я думал сказать о Савле и Павле. И даже припомнил несколько цитат - из тех, что любил приводить дьякон, - дабы своей осведомленностью убить Андрюху наповал. Но покуда, прежде чем начать речи, я нащупывал, вытянув руку, на столе папиросную пачку, он вдруг повернулся ко мне спиной и засопел, причмокивая. Цитаты остались невостребованны. Только самую популярную: "Держи свой ум во аде и не отчаивайся"