– Народ глуп. Это скот, который требует умелого пастуха, – с легкой гримасой произнесла Тимоклея. – Граждан нужно содержать в такой же узде, как илотов. Любой гражданин Лакедемона прежде всего гоплит, а обязанность солдата – подчиняться своему командующему, то есть тебе, царь спартанский.

– Ах, если бы все было так просто, матушка, – хмыкнул Эвдамид. – И какие злые демоны придумали это слово – демократия… И, кроме всего, Пирра, Павсаниева сынка, поддерживают не только рядовые граждане, но и многие из старейшин-геронтов. Суд об имуществе Павсания мы уже практически проиграли. Если бы не выходка нашего малыша Леотихида, Эврипонтиды уже сегодня могли бы въезжать в заколоченный особняк Павсания.

– О, наш храбрый Львенок! Младший брат всегда будет твоим лучшим помощником, сын.

– Знаю, знаю, – Эвдамид поморщился: безоглядная любовь матери к младшему сыну всегда немного раздражала его. – Но в данных обстоятельствах мне, клянусь дубиной Геракла, требуется помощь кого-нибудь повесомее, чем мой молодой и горячий братец. Римляне вот-вот накинут мне хомут на шею и поволокут в ненавистную компанию ахейцев!

Тимоклея вздохнула, задумчиво сделала несколько шагов по комнате.

– Ах, как жаль, что твой отец ушел от нас. Агис… он бы придумал, как поступить. У него был талант выпутываться из сложных ситуаций. Иногда он находил самые неожиданные решения, заставлял служить своим интересам совершенно различных людей, порой даже принадлежащих к противостоящим лагерям.

– И что бы сделал отец на моем месте? – поднял голову Эвдамид. – Как бы он поступил? У кого искал помощи? У народа? У герусии? У Эврипонтидов?

– Пожалуй, у эфоров, – спокойно ответила Тимоклея, как будто не замечая вызывающего тона сына.

– Ха-ха-ха, у эфоров! – вырвался у царя нервный смех. Впрочем, он тут же взял себя в руки. – Наши эфоры, милая мать, это моя непреходящая головная боль. На кого из них можно положиться? Толстый боров Анталкид спит и видит, чтобы какой-нибудь римский чиновник получил в Спарте постоянное место жительства. Архелай, хоть и скрывает, мечтает о том же. Гиперид патологически не переносит людей, облеченных большей, чем у него, властью, и вообще он личность весьма сомнительная.

– И, кроме того, самый богатый человек в Спарте, – вставила мать. – А слухи о том, что творится за стенами его Красного дворца, доходят и до меня.

– Одним словом, последний человек, которому бы я доверился, – продолжал Эвдамид. – Скиф-Полемократ поглощен обрядами и прорицаниями, и ему, клянусь богами, абсолютно все равно, пусть даже Спартой станет управлять римский претор, лишь бы его не отвлекали от этих занятий. А Фебид настолько невзлюбил меня с тех пор, как я отправил его сына биться на арене, что смешно даже мечтать о каком-то сотрудничестве с его стороны.

– Что касается первых четырех, я согласна с тобой, сын. Но эфор Фебид – человек старого уклада, и наш естественный союзник в деле, касающемся Ахейского союза. Он не из тех, кто ставит личные отношения превыше интересов полиса. Да гнев его с течением времени мог поутихнуть, тем более что ты оказал его дому такой почет, приняв Исада в Триста.

– Не думаю, что он захочет меня слушать, – Эвдамид скептически покачал головой.

– И все-таки тебе необходимо поговорить с ним, попробовать привлечь на нашу сторону. Хотя бы для того, чтобы этого не сделали Эврипонтиды. Беда, если они убедят Фебида поддержать их. Он – могучий союзник, самый, прости за откровенность, уважаемый человек в Спарте.

Эвдамид нахмурился, затем вздохнул.

– Сделай это, сын, – царица посмотрела ему в глаза. – Смири свою гордость. Помни, что мудрый правитель должен уметь быть не только львом, но и лисом. И зачастую бывает так, что лис преуспевает там, где льву приходится отступить.

– Хорошо, мать, я… я поговорю с эфором Фебидом. В любом случае, что бы он ни ответил, можно не опасаться, что содержание этого разговора дойдет до римлян. Такое скажешь, мягко говоря, не о каждом.

– Ты мудр, государь спартанский, – Тимоклея склонилась в преувеличенно церемонном поклоне.

Царь улыбнулся, мощными руками обнял мать за плечи.

– Мудр твоими советами, госпожа царица.

Негромкий смех матери и сына поколебал ночную тишину, сгустившуюся под сводами царского дворца Агиадов. Над крышей его влажно поблескивали светляки-звезды.

Хлесткий удар плети рассек щеку, из разорванной губы тут же карминовой струйкой потекла кровь.

– Прости, господин! – взрыдав, закричала девушка. – Я не знаю… я не хотела… Эта ваза, она сама упала…

– Ах, она сама упала! Ну, тварь!

Хвост плети черной молнией мелькнул в воздухе, обрушился на умоляюще поднятые руки, рассек ткань исподнего хитона. Рабыня взвизгнула, попыталась увернуться, но следующий удар еще больше разорвал ее одежду. Широкий лоскут упал с плеча, обнажив тяжелую грудь, увенчанную темным коричневым соском.

– Пощади, господин! Я виновата! Виновата!

– С-с-сука! – голос мужчины был наполнен яростью и страстью.

Безжалостная кожаная змея с плотоядным шипением врезалась в обнаженную плоть. Девушка издала громкий, отразившийся от стен подвала вопль, перешедший в горловое рыдание.