– Да.

– Это папа.

– Вы позволите мне войти?

Чуть помедлив, Чарли делает шаг в сторону:

– Ну конечно, чувствуйте себя как дома.

Коп забирается в вагончик. Он такой длинный, что ему приходится втягивать голову в плечи. У него выступающий подбородок и невозможно крючковатый нос. А глаза посажены близко-близко, как у орангутанга.

– Здравствуйте, сэр, – говорит он, приблизившись ко мне, и, скосив глаза, принимается меня изучать.

Чарли бросает на меня быстрый взгляд.

– Папа не говорит. Пару лет назад у него был сильнейший инсульт.

– А почему он тогда не дома?

– Его дом здесь.

Я опускаю нижнюю челюсть, чтобы она как следует подрожала. Тянусь трясущейся рукой за стаканом и чуть не опрокидываю его. Чуть – потому что было бы стыдно опрокинуть такой чудесный виски.

– Папочка, давай я тебе помогу, – подскакивает ко мне Чарли. Присев на скамейку рядом со мной, он берет стакан и подносит к моим губам.

Я высовываю кончик языка, словно попугай, и касаюсь им кусочков льда. Они скатываются мне прямо в рот.

Коп за нами наблюдает. Я не смотрю на него, но вижу краем глаза.

Чарли ставит мой стакан на место и кротко смотрит на копа.

Понаблюдав некоторое время, коп прищуривается и оглядывает помещение. Чарли побледнел как полотно, а я старательно пускаю слюни.

Наконец коп подносит руку к козырьку.

– Благодарю вас, джентльмены. Если увидите беглеца, пожалуйста, дайте нам знать. Он уже не может обходиться сам.

– Даже не сомневайтесь, – отвечает Чарли. – Если хотите, можете осмотреть наш участок. Я попрошу, чтобы мои ребята тоже его поискали. Будет ужасно, если с ним что-то случится.

– Вот мой номер, – говорит коп, протягивая Чарли визитную карточку. – Звоните, если что узнаете.

– Непременно.

Коп напоследок оглядывает вагончик и направляется к двери:

– Что ж, спокойной ночи.

– Спокойной, – отвечает Чарли, провожая его к двери. Заперев ее, он возвращается к столу, садится и наливает нам еще по порции виски. Отхлебнув понемногу, мы сидим и молчим.

– Вы не передумали? – наконец спрашивает он.

– О, нет.

– А как у вас со здоровьем? Без врачей обойдетесь?

– Конечно. Со мной все в порядке, я просто состарился. Полагаю, со временем и эта проблема решится.

– А как быть с вашими родственниками?

Я отхлебываю еще глоток виски, закручиваю почти пустой стакан между ладонями и осушаю его.

– Отправлю им открытку.

Взглянув на него, я понимаю, что ляпнул не то.

– Ну, что вы. Я их люблю и знаю, что они тоже меня любят. Но я перестал быть частью их жизни. Так, вишу у них на шее. Потому-то мне и пришлось сегодня топать сюда самому. Обо мне просто забыли.

Чарли хмурит брови. Явно сомневается.

Не видя иного выхода, я продолжаю:

– Мне девяносто три. Терять уже нечего. Заботиться о себе я могу и сам. Кое в чем, конечно, помощь мне нужна, но в целом я справляюсь. – Я чувствую, как глаза мои наполняются слезами, и пытаюсь придать своему одряхлевшему лицу хоть сколь-нибудь волевое выражение. Я не нюня, боже упаси. – Возьмите меня с собой. Я буду продавать билеты. Расс молод, он может делать что угодно. Дайте эту работу мне. Я до сих пор неплохо считаю и обещаю не обсчитывать зрителей. Ведь вашему цирку ни к чему «грязные» деньги, верно?

Взор Чарли затуманивается. Вот ей-богу.

Так что я продолжаю ковать железо, пока горячо.

– Если меня поймают – что ж, значит, поймают. А если нет, то в конце сезона я позвоню им и вернусь. А если со мной что-то случится, позвоните им сами – и они меня заберут. Чем плохо.

Чарли глядит на меня в упор. Я никогда и ни у кого не видел столь серьезного выражения лица.

Раз, два, три, четыре, пять, шесть – что-то он не отвечает – семь, восемь, девять – неужели он отправит меня обратно, впрочем, имеет право, он ведь меня совсем не знает – десять, одиннадцать, двенадцать…

– Ладно, – говорит он.

– Ладно?

– Ладно. Пусть вам будет о чем порассказать внукам. Или правнукам. Или даже праправнукам.

Я аж фыркаю от радости. Чарли моргает и наливает мне еще порцию виски. А подумав, наклоняет бутылку снова. Но я перехватываю ее горлышко:

– Не стоит. Не хочу надраться и сломать бедро.

И принимаюсь хохотать во весь голос, ведь это так безрассудно и так прекрасно, и к тому же иначе я бы непременно впал в совершенно неуместное хихиканье. Кому какая разница, что мне девяносто три? Пусть я старая развалина, но если меня берут, а моя нечистая совесть им не помеха, почему бы мне, черт возьми, не сбежать с цирком?