Шуту хотелось рыдать от страха. Это было совершенно неконтролируемое животное чувство. Оно не шло ни в какое сравнение с тем мигом, когда он с а м принял решение остаться без руки и взойти на эшафот вместо короля. Тогда им не владела эта невыносимая беспомощность…

Этот страх боли.

А Торья, между тем, упивался своей властью.

— К тому же, — невозмутимо продолжал он, почесывая клещами подбородок, — вопрос твоего происхождения не единственный, что интересен мне. Я ведь не забыл, не-е-ет… у тебя есть тайна, которую ты так тщательно оберегаешь. Мне бы очень хотелось узнать о ней побольше…

Внезапно Шута осенило. Будь руки свободны, он бы даже треснул себя кулаком по лбу — так это оказалось очевидно, глупо и… попросту обидно.

Торья ничего не знал про Фарра!

Ничего!

Он просто блефовал тогда, в тюремном коридоре Чертога.

Шут даже сморщился от досады. Торья, впрочем, понял эту гримасу по-своему.

— Не хочешь, да? — вкрадчиво спросил он. — Не хочешь говорить… ну что ж… Тогда познакомимся поближе с твоими тонкими пальчиками, — он легко поднялся с табурета и, небрежно поигрывая клещами, подошел к Шуту. — С какой руки начнем? Дай угадаю… Наверное, с левой. Не уродовать же тебя сразу насовсем, вдруг одумаешься… Захочешь потом кашу до рта донести, а не получится… — Торья смаковал каждое слово, упивался своим триумфом, своей вседозволенностью.

А Шут, раздосадованный собственной недальновидностью, внезапно совсем перестал бояться. Вернее, страх остался и он был огромен, но теперь разозленный Шут имел над ним власть. И в тот миг, когда бывший министр, уже любовно примерялся к одному из пальцев на левой руке своей жертвы, Шут понял вдруг, что в страхе тоже скрывается Сила. И мощь ее велика.

Особенно, если этот страх принадлежит не одному человеку… если им пропитан весь дом…

Он вновь зажмурил глаза, пусть старый коршун думает, будто от ужаса. На самом деле Шут стремительно собирал Силу в один большой ком, рыхлый, бесформенный и темный… не было у него времени на создание чего-то красивого, да и зачем…

Когда он метнул всю эту скверну, замешанную на боли и страхе, в своего обидчика, тот попросту выронил клещи из рук, и, пошатнувшись, кривобоко отошел к своему табурету, чтобы обессилено на него рухнуть. Несколько мгновений Торья сидел недвижим и только судорожно стискивал камзол на груди.

"Да, господин министр, — злорадно думал Шут, — так иногда бывает… раз — и сердечко зашалит… кто ж его знает, отчего…"

Когда Торья слегка продышался и пришел в себя, он молча поднялся и вышел из пыточной. Ничего не сказал Шуту, даже не взглянул на него. Судя по всему, попросту забыл. Конечно, кого волнуют другие люди, когда вдруг самому становится так плохо!

Глядя на незапертую дверь, Шут с тоской думал, что все, конечно, замечательно, но… Даже если Торья и подохнет, никого из пленников это, пожалуй, не спасет. Охранник Труно, добрая душа, наверняка и сам не дурак поиздеваться над добычей своего хозяина. Он, конечно, трус, но одолеть того, кто связан — нехитрое дело. И если вдруг Торья в самом деле не переживет удара, то беднягу Мая скорее всего просто уморят голодом в темнице, а самого Шута замучают здесь, не расковав цепей… В том, что все случится именно так, а не иначе, Шут был совершенно уверен, ему хватило лишь пары взглядов на озлобленное лицо охранника для осознания всей порочности этого человека…

"Матушка Ваэлья… — он и сам не знал, почему подумал именно о наставнице, — что же мне делать? Как выбраться из этой ямы?.."

Но ведунья была далеко, и по-настоящему взывать к ней о помощи не имело смысла…

Охранник появился нескоро, наверное, хлопотал о помощи хозяину. На Шута Труно смотрел хмуро, но, как это ни странно, отомкнул цепи и, держа у горла длинный нож, отвел обратно в темницу. Даже связать поленился, болван. Шуту очень хотелось опрокинуть этого человека в беспробудный сон и бежать, но холодное лезвие было придвинуто так плотно, что еще миг — и брызнет кровь…

Он не сумел.

А потом снова оказался в сырой холодной темноте.

Май колотил в дверь и кричал, чтоб дали еды. Потом устало вздохнул и сел рядом с Шутом.

— Как ты? — спросил он, пытаясь спрятать тоску и отчаяние в ослабевшем голосе.

— Жив… — ответил Шут. И, немного помолчав, добавил: — Даже цел.

— А этот? Урод длинный? — Май имел в виду Торью.

— Приболел малость, — недобро усмехнулся Шут. — Нашего дорого хозяина хватил удар. Прямо в пыточной, где он собирался менять форму моих пальцев…

— Пыточной?! — Май вздрогнул. — Боги… куда же мы попали…

— К бывшему министру безопасности господину Торье Маарги, — охотно пояснил Шут. — Слыхал о таком?

Май выразительно застонал.

За те несколько мгновений, пока скрипач щурился на факел Труно, Шут успел разглядеть своего собрата по несчастью. Музыкант был чем-то неуловимо похож на него самого — молодой, тощий, не слишком-то высокий… Его темные кудрявые волосы выбивались из-под ленты и падали на лицо, которое, хоть и не было красивым, но наверняка, казалось барышням достойным внимания. Впрочем, слезящиеся от света глаза и кровоподтек на лбу вовсе не красили скрипача.