Но не успела она и слова вымолвить, как Фернанда уже смягчилась. Было видно, что она раскаивается в своей несдержанности.

«Прости, я погорячилась, Доркас. Но и ты должна держать себя в руках. Ты не должна вредить своему ребенку. Если бы ты хоть на секунду задумалась, прежде чем сломя голову рвануть по лестнице, ничего бы не произошло. Ты ведешь себя так, будто ревнуешь Бет к Ванде. Так нельзя. Ладно, что теперь говорить. Давай забудем об этом. Ловлю тебя на слове — ты предлагала помочь мне сегодня. Может быть, это как раз то, что тебе сейчас необходимо, чтобы отвлечься».

Доркас вынуждена была признать правоту слов Фернанды. Она в очередной раз не сдержалась, потеряв над собой контроль, выведенная из себя выражением лица Ванды и движимая единственным желанием разрушить эту идиллию.

Они поднялись к Фернанде, и остаток дня Доркас провела за портативной пишущей машинкой в ее комнате. Нужно было привести в порядок груду наспех нацарапанных записей Фернанды и вдобавок придать надлежащий вид собственным впечатлениям, которые смогут впоследствии пригодиться. Ванда ушла гулять с Бет.

В каком-то смысле работа отвлекала, хотя Доркас не могла позволить ей целиком и полностью захватить свои мысли. В голове роилось множество вопросов, на которые пока не было ответа.

В действительности ли мудрая и рассудительная Фернанда так уж необходима Бет, чтобы служить противовесом неуравновешенной матери? Или Фернанда в слепой решимости разлучить Доркас с ребенком готова ухватиться за любой удобный повод?

Когда Фернанда оставила Доркас в комнате одну за машинкой, та бросила печатать и уронила голову на руки. Никто не мог ей помочь. Она должна справиться сама. Нельзя в испуге шарахаться от каждой тени. Это осталось в ней еще со времен совместной жизни с Джино. Надо учиться отличать вымысел от реальности. Надо учиться видеть, где существует настоящая опасность, а где угрозы возникают благодаря ее живому воображению.

Чего ради она так взбеленилась из-за привязанности Ванды к ее девочке? Вместо того чтобы испытать благодарность, она ведет себя, как глупая невоспитанная девчонка. Ванда так настрадалась, на ее долю выпали такие переживания; неудивительно, что один вид маленьких детей способен разбередить и без того незаживающую рану. Ей делает честь, что она не ожесточилась и способна привязываться к чужим детям, с которыми ей в скором времени предстоит расстаться.

Только так, а не иначе надо ко всему этому относиться, убеждала себя Доркас. В конце концов, она не утратила способности здраво рассуждать, и она постарается больше не давать Фернанде повода для сомнений, что она хорошая мать для Бет.

Ее пальцы забегали по клавишам машинки, внимание сосредоточилось на записях Фернанды. Но в потаенных уголках сознания какие-то голоса продолжали что-то нашептывать, обвинять, метаться в поисках истины, не давая успокоиться разгоряченному воображению. Вечная неуверенность в себе, будь она проклята!

Вечером за ужином никто не обмолвился ни словом о случившемся. Фернанда осталась необычайно довольна и воодушевлена первой встречей с официальными представителями. С греками было легко поладить, Ферн была уверена, что они сработаются.

Они вернулись в гостиницу в пол-одиннадцатого, и Доркас прямиком направилась к себе. Бет крепко спала, было темно, лишь узкая полоска света пробивалась из-под двери, ведущей к Ванде. Доркас заглянула, чтобы известить о своем появлении. Ванда сидела на стуле, положив руки на колени, уставившись пустыми глазами в пространство. Она вздрогнула, почувствовав чье-то присутствие, и мрачно пожелала Доркас спокойной ночи. Доркас поспешно закрыла за собой дверь, подавив в себе желание запереть ее на ключ.

Включив свет, она ненадолго задержалась возле кроватки Бет, глядя на спящую дочь. Крохотная ручка выпросталась из-под одеяла, и когда Доркас наклонилась, чтобы ее укрыть, ее обдало детским сонным теплом. Другая рука была подложена под щеку, губы были слегка приоткрыты. Доркас опустилась на колени рядом с кроваткой, любовно разглядывая нежную детскую мордашку со спутанными завитками волос на лбу. Она так хотела, чтобы Бет ни в чем не нуждалась, она столько хотела сделать для своего ребенка. Доркас не имела права на неудачи. Никто — ни Фернанда, ни кто-либо другой — не могли дать Бет больше, чем родная мать. Но для полноценной отдачи Доркас должна была обладать мудростью, уравновешенностью, а главное, способностью не терять голову и здраво рассуждать. Ради Бет она должна стать такой. И она станет.

Доркас переоделась в ночную сорочку, выключила свет и подошла к балконной двери. На небе уже сиял месяц. Черный силуэт Анатолийских гор четко вырисовывался на фоне ночного неба. Лунный свет нежно золотил Эгейское море, водная гладь едва уловимо колыхалась в неровном мерцании. Пролетая над крышами домов, что-то невнятно нашептывал ветер, и его шепот сливался с неумолчным рокотом моря, играющим с прибрежными камушками.

Где-то поблизости раздались голоса. Туристский сезон еще не начался, поэтому в гостинице оставалось полно пустующих мест. Гостиница находилась на тихой жилой улочке, по которой редко проезжали машины. Среди деревьев раскачивались фонари, то пропадая в листве, то вновь освещая ночную тишину. Где-то вдалеке чей-то голос грустно и протяжно выводил песню одинокого сердца. В мелодии угадывались восточные мотивы — результат четырехсотлетнего пребывания здесь турков.