НОРТАМБЕРЛЕНД, АНГЛИЯ

Женская фигура в белом медленно двигалась по саду под холодным голубым небом. Был канун Рождества, но опавшая листва еще лежала на дорожках и повсюду алел морозник.

Огромная сетка, прикрепленная к широкополой шляпе, придавала женской фигуре загадочный вид – некая жрица, совершающая мистическое таинство. Женщина держала дымящийся сосуд, пытаясь направить клубы дыма в отверстие улья. Но пчелы реагировали на это слабо, словно нехотя. Она приподняла крышку улья и вытащила деревянную рамку с сотами, сплошь усеянную черными тельцами пчел. Стряхнув насекомых, женщина поднесла пластину к лицу. Затем, немного прихрамывая, направилась к Анне и Филиппу Уэстуорду.

– Я так и думала, – заключила Эвелин Годболд и протянула пластину. – Не пугайтесь, у них нет жала.

Золото меда было покрыто каким-то налетом.

– Что это, бабушка?

– Пчелиные вредители. Они проникли в улей вместе с пчелами и отложили яйца. Теперь личинки пожирают мед. Самые настоящие паразиты. Как я их ненавижу! Надо выжечь все поврежденные места и основательно окурить улей.

– Ты прямо сейчас собираешься этим заняться? – с сомнением спросила Анна. – Ведь ты только начала поправляться после операции.

– Через полчаса я сделаю перерыв, чтобы выпить чаю. Не стойте на холоде. В гостиной уже развели огонь. Уоллас! Пойдемте!

Старый шофер присоединился к своей госпоже. Филипп и Анна стояли и смотрели вслед двум фигурам, укрытым белыми сетками. Они подходили к ульям и вытаскивали рамки, чтобы сжечь их.

– Она великолепна, не правда ли? – спросила вдруг Анна.

– Да. Она не собирается сдаваться и готова сражаться за каждое мгновение своей жизни. Эвелин мне очень нравится.

Они направились к дому, остановившись ненадолго, чтобы постоять под великолепными ливанскими кедрами. Дом горделиво возвышался на холме, снисходительно поглядывая позолоченным фасадом на сады, раскинувшиеся внизу. Это было великолепное здание с многочисленными окнами, с трубами, глядящими в холодное зимнее небо.

Они вошли в гостиную. Здесь пахло так же, как в детстве Анны: дровами в камине, пчелиным воском, которым обычно натирали мебель.

– Здесь всегда такой запах. Наверное, он сохранился еще с 1650 года. – Лицо Анны исказилось от боли, когда она присела на диван.

– Болит?

– Спина.

Ломовик так ударил тогда Анну гаечным ключом, что на лопатке остался след.

Диваны были тоже прежними, какими их помнила Анна с детства. Старинный камин украшала великолепная лепнина.

Филипп взял одну из диванных подушек и прочитал вышитое на ней изречение: «Одно сегодня стоит двух завтра».

– Думаю, что твоя мать была поражена всем этим, когда очутилась здесь после фермы на озере Гарда.

– Ты имеешь в виду это великолепие?

– Во всяком случае, здесь все так необычно…

– Думаю, что больше всего ее поразила английская погода. Чтобы полюбить здешний климат, надо родиться на острове.

Филипп разглядывал другую подушку, на которой было вышито по-латыни: «Время бежит».

– Бабушка сама вышила это. У нее суровый характер.

– Я бы сказал, что слишком суровый. Впрочем, моя мать тоже любила вышивать всякие пословицы.

– Правда? – оживилась Анна. О матери Филиппа они никогда не говорили. – Какие же у нее были любимыми?

– «Не разбив скорлупы, не сделаешь омлета» – это любимое. А еще: «У савана нет карманов». Думаю, она тоже поразила бы тебя своей суровостью.

– Расскажи мне о ней.

– Как-нибудь потом.

– Всегда потом.

Филипп улыбнулся.

– Бабушка кончила читать дневник?

– Да. Я уже видела пометки на полях. Филипп, я так волнуюсь.

– Почему?

– Что она обо всем этом скажет? И почему до сих пор молчит?

Филипп нагнулся и нежно погладил Анну по щеке.

– Успокойся. Настанет время, и она все скажет.

Решиться провести Рождество в Европе было нелегко. Сознание того, что Эвелин умирает, только осложняло дело. Английские врачи предупредили Анну, что речь идет о нескольких месяцах. Анна была намерена быть с бабушкой вместе до ее кончины, но хотела встретиться с Эвелин, пока та в состоянии вести обычный образ жизни.

Мать Анны только что вышла из коматозного состояния и вряд ли сознавала, что сейчас канун Рождества. Эвелин же была пока в полном сознании, и поэтому Анна приняла это непростое для себя решение.

Она поняла, что бабушке обязательно следует прочесть дневник, хотя эффект мог быть неожиданным. И не только потому, что ставилось под сомнение отцовство Дэвида Годболда, но раскрывалось также и предательство мужа Эвелин по отношению к Джозефу Красновскому и ко всей семье Киприани в 1944 году.

Но Анна знала, что Эвелин имеет право на правду – ведь дневник касался всех членов этой необычной семьи, а бабушка – самая старшая в ней, поэтому должна знать все.

Впрочем, Эвелин могла знать и еще что-то об этой тайне. Анна сгорала от нетерпения выспросить обо всем у бабушки. Поиски таинственного Джозефа Красновского стали для нее такой же манией, как и для ее матери.