Шрифт:
– Ты прав, – прошептала Анна, – тьма великолепна.
– Вечер оказался для тебя тяжелым?
– Да. Настоящее потрясение. Я даже не представляла, что узнаю что-то новое о Дэвиде, мне никогда об этом не рассказывали. Но сейчас, кажется, все сходится. Мать, наверное, всю жизнь преследовал этот ужас: как у нее на глазах убивают отца. И когда она прочитала дневник, все встало на свои места. Мать узнала наконец, кто же этот человек со шрамом и почему он убил Дэвида. Она разыскивала его не только потому, что это ее отец, но и чтобы предложить ему…
– Прощение, да еще полное, – добавил Филипп.
– Да, может быть.
– Но ведь он же убил Дэвида Годболда. Просто взял и размазал его мозги по земле.
– Хмм… Этим, наверное, объясняется, почему он до сих нор прячется.
Филипп с любопытством посмотрел на Анну.
– Значит, это убийство для тебя ничего не меняет?
– Ничего.
– Но Джозеф Красновский совершил свое преступление не в порыве страсти, а совершенно хладнокровно, причем через пятнадцать лет после войны.
– Пятнадцать лет для Дэвида, а Джозеф только успел выбраться из России, не забывай об этом. Поэтому назвать его хладнокровным я не могу.
– Но разве сам факт убийства не потрясение для тебя?
– Потрясение. И сейчас мне не хотелось бы говорить об этом, Филипп. Мне нужно время, чтобы все обдумать и понять.
– Хорошо. – Филипп провел ладонью по волосам Анны. – Ты сегодня особенно хороша, как настоящая цыганка. А пламя свечей будто мерцает в твоих глазах. Ты совершенно не похожа на англичанку.
– На одну четверть я, пожалуй, еврейка. Моя мать – наполовину еврейка. Довольно странно, не правда ли, для католички сделать такое открытие?
– Ты чувствуешь себя теперь как-то особенно?
– И даже очень.
– Как это?
– Ты будешь смеяться надо мной.
– Постараюсь не смеяться.
– Ладно… – Анна положила голову на плечо Филиппу, и ее волосы заструились по его груди. – У меня такое ощущение, будто я нащупала свои истинные корни. Учиться мне пришлось в Бостоне по курсу европейской истории, а затем я стала журналистом. Как и всем другим, мне пришлось видеть документальные фильмы о фашизме, читать книги и документы. Но все увиденное и прочитанное будто не касалось меня. Понятно, о чем я говорю? Евреи всегда были какими-то особенными. И не потому, что у меня предубеждение против них, нет. Просто в них была некая таинственность, которую я никак не могла определить для себя. И вдруг все это стало частью моей собственной жизни. Холокост [32] . Ужас. Это часть меня, а я прежде даже не догадывалась. И вдруг мне захотелось узнать больше, несмотря на весь ужас, который вдруг обрушился на меня.
32
Уничтожение людей, бойня. Здесь и далее имеется в виду массовое уничтожение евреев нацистами в годы Второй мировой войны. – Прим. ред.
– Но узнать, что твой дед был евреем, не означает полностью поменять свое самосознание, Анна.
– Конечно, но часть еврейской крови что-то перевернула во мне.
– Еврейская кровь? Ты начала говорить, как Геббельс. Ты дочь ирландского католика и такой и останешься до конца своих дней. Анна, ты неожиданно заглянула в старый семейный шкаф и нашла там скелет – вот и все. И после этого ты еще пытаешься убедить меня, что лишена предрассудков?
Анна только расхохоталась в ответ.
– Жестоко, Филипп, но верно. О'кей. Может быть, ты и прав. Но я совершенно искренне говорю обо всем. И мне действительно очень многое еще хочется узнать.
Филипп замолчал на несколько мгновений, а затем продолжил:
– Концентрационный лагерь в Варге – сейчас там мемориальный центр. Он находится недалеко от Риги. Из Стокгольма мы можем долететь туда, а на Стокгольм есть рейс из Лондона. Пока ты не представишь себе, что пережил Джозеф Красновский, ты не поймешь его.
– Да, мне надо там побывать. Поедем, Филипп! – после небольшой паузы заключила Анна.
– Ты уверена, что тебе это необходимо? Ведь ничего подобного тебе еще не приходилось видеть?
– Нет, не приходилось. Но это неважно. Я должна поехать туда. Пожалуйста. Ведь у нас есть два дня перед путешествием в Италию.
– Что ж. Раз хочешь, то давай. Думаю, что прошлое Восточной Европы должно отрезвляюще подействовать на такую молодую, богатую девушку, как ты.
– Но я не избалованная молодая штучка.
– Да? А что тебя окружает здесь, где мы находимся? Лакеи, дворецкие, садовники – ну прямо средневековье!
– Это дом Эвелин, не мои. Уверяю тебя, что ни мне, ни маме никогда не нравилось здесь.
– Но ты пользовалась привилегиями и богатством с самого рождения.
Анна чувствовала, что Филипп решил подразнить ее, и не удержалась, чтобы не ответить колкостью.
– А ты? Личные самолеты и лимузины вряд ли говорят об аскетизме.
– Я сам заработал каждый пенни своего состояния.
– Да и я не ленилась, дорогой. Никогда ничего не выпрашивала ни у матери, ни у Эвелин. Все, что имею, – это заработано мною.
Филипп взял ее за талию и легко повернул, подталкивая к постели. Анна не удержалась и рухнула на нее, успев только сбросить в последний момент туфли, которые с шумом упали на пол.