Дорога была настолько ухабистой, что я не могла заснуть. Мы ехали по огромной долине, где потрескавшаяся от солнца земля выглядела совершенно бесплодной. Стайки одетых в лохмотья детей падали ниц на обочинах дороги. Меня удивило, что на свете есть настолько грязные и тощие создания. Мать приказала оделять их лепешками, хлебом и рисовой кашей, которую эти несчастные глотали еще раскаленной.

Меня мучило множество вопросов, и я весь день приставала с ними ко взрослым:

— Что такое голод? Зачем надо обрабатывать поля? Как выглядит зерно? Как получают хлеб?..

Пропутешествовав месяц, наши повозки оказались среди окутанных туманом гор. Дорога была высечена среди скал, а внизу грохотала, разбиваясь о камни, река Чжалинь. На вершинах гор то и дело возникали крепости, и военные посты спешили распахнуть перед нами ворота. Воины Империи, люди простые и грубые, пили из надбитых чашек, ели мясо руками, а по вечерам пели и били в барабаны у наших костров. Да еще, по пояс голые, плясали и сражались на деревянных мечах. Всходила луна. И я засыпала, слушая рычание тигров. Потом брезжил рассвет. И птицы бросались встречать солнце. Обезьянки, прыгая с лианы на лиану, с пронзительными воплями спешили укрыться от света. Почему небо краснеет? Почему деревья так неподвижны? Почему перевозчики кинжалами полосуют себе лица, а потом, окровавленные, поднимают якорь и бросаются в поток?

Я привязывала клетки с птицами под навесом. Малиновки, иволги, канарейки начинали гомонить. Уток я выпустила в пруд, серебристых журавлей — на луг, павлинов — среди кустиков камелии. В нашем новом доме привычные вещи уже заняли должное место, повсюду, как по волшебству, появились занавески, а кошки и собаки начали выяснять, кто и где хозяин.

Кормилица одевала меня татарчонком. В синем тюрбане, кожаных сапожках, изумрудно-зеленой рубахе с узкими, вышитыми на манжетах золотой нитью рукавами, я шаталась, как пьяная, и орала солдатские песни.

Четыре года — золотое время. Полная свобода! И я, вскинув руки, летала. Новый сад оказался огромным, настоящим царством. Близилось лето, холмы окутывало марево, небо словно растворилось, жизнь замедляла ход. Присев на корточки, я наблюдала, как у корней деревьев бегают вереницы муравьев, а от нянек отделывалась, убегая в заросли бамбука. По вечерам, не желая спать, до бесконечности задавала вопросы:

— Почему у лягушки такой толстый живот? Почему мошкару отпугивает запах трав, сжигаемых в курильницах? С кем играют в прятки звезды? Почему луна — то круглая, то узенькая? Кому светлячки относят свои крохотные фонарики?

Моя умственная «непоседливость» вновь испугала Мать. И она пригласила бродячего монаха, прославившегося умением проникать в суть явлений этого мира. Тот заверил ее, что никакие злые духи мною не овладели, похвалил мою сообразительность и объявил, что у меня призвание к духовной стезе. На четвертый год под девизом «Чистого Созерцания» моя бабушка с материнской стороны покинула этот мир. Мать спросила, не хочу ли я стать посланницей семьи в монастыре, дабы блюсти траур и молиться о спасении досточтимой усопшей. Мне было пять лет. И я с радостью приняла предложение. Я поклонялась Отцу, и столь важная миссия преисполнила мое сердце гордости, ведь теперь наконец-то мне выпадала не менее важная миссия, чем правителю шести округов и сорока тысяч душ.

Укрепленный город высился над рекой. Бурное течение подбрасывало парусные лодки к самому небу. Из порта было видно гору Черного Дракона. На ее отвесных скалистых склонах сотни круглых отверстий обозначали вход в буддистские храмы, украшенные множеством росписей и статуй. После путешествия на лодке прислужнице пришлось нести меня на спине. Таким образом я преодолела высокие ступени, пересекла сплетенный из веревок мост над долиной и оказалась в монастыре Чистого Сострадания — между небом и землей.

Я утратила как семейное, так и собственное имя. Отныне меня звали Светом Пустоты. Меж тем я не знала, как самостоятельно развязывают пояс, а по ночам просыпалась, зовя кормилиц. Мне не хватало тепла их грудей. Я шарила по ложу, пытаясь сосать покрывало, и, не найдя ни привычно гладкой кожи, ни сморщенных сосков, плакала.

Мать не приезжала в монастырь. Она отдала меня Будде. Что ни день я ждала появления у входа знакомого лица. Время замедлило бег, а в сумерках путь заметали сухие листья.

В этом прославившемся на весь Юг Империи буддистском монастыре теснились более тысячи монахинь. Мое обучение взяла на себя Чистота Разума. Мускулистое тело этой двадцатилетней женщины пахло зеленым чаем, а ее тщательно выбритая голова казалась бархатной, как цветок белого лотоса. Чистота Разума купала меня, растирая толстый живот и тощие ноги. Отвечала на мои вопросы и приобщала к чтению. Она научила меня, как умываться, одеваться, складывать одеяло и петь песни своего родного удела.

Я убирала двор, размахивая метлой на бамбуковой палке куда выше меня. Карабкалась на алтари и вытирала пыль с лиц Будд и небесных владык. На краю водопада стирала себе одежду, отбивая ее о гальку. Заботилась о старых женщинах. Одним, слишком усталым от прожитых лет, поправляла изголовье и выносила горшки; другим, уже потерявшим память, напоминала, что и когда делать. По утрам с деревянной плошкой в руке я старалась вызвать умиление у богатых паломниц и убедить их сделать пожертвование. Вечером, после того как тушили светильники, я устраивала большие представления. Разыгрывая сценки, виденные днем, изображала, как ведут себя светские дамы да наши величественные старшие сестры и как все это расстраивает Будду. Из-под одеял слышались смех и одобрительные возгласы. Я наслаждалась славой, напуская на себя скромный вид.