Почти одновременно на самом Тироне были поражены сильнейшей мигренью несколько десятков человек – землян-эмигрантов и легионеров. Все они были телепатами, тщательно это скрывали – и (сознательно либо „втёмную») работали на Давида Юрьевича Хорунжего, резидента ГРУ на Тироне, которого знали под разными именами и прозвищами и чьи легенды были разнообразны и взаимоисключающи.

Через несколько минут „ударная волна» достигла Лярвы. Слегли несколько штабных офицеров и двадцать два человека из вновьприбывших. Один из них умер от инсульта.

Через два часа одиннадцать минут – если в качестве эталона и синхронизатора времени использовать пульсар С-241, как это принято в Империи, – удар обрушился на Землю. Как подсчитали позже, болезненные явления испытало чуть менее шестисот миллионов человек. Количество смертных случаев исчислялось тысячами.

…Вита проснулась с колотящимся сердцем и так и осталась лежать, как упала, – что-то страшное пронеслось над ней, но что именно, она уже забыла, сон испарялся, подобно пролитому эфиру. Кто были те люди, от которых она с Кешей на руках убегала, и кто были те, что расступились, образовав живой коридор, по которому на нее бросилось… что?

Она не могла вспомнить – и не хотела вспоминать. На месте каждого образа была непрозрачная серая клякса. Этакая цензурная плашечка. И Вита уснула бы снова, забыв обо всём навсегда…

Но тут проснулся Адам. Он шепнул ей: «Лежи!» – мягко скатился с кровати, – Вита видела только его спину и плечо, – потом беззвучно метнулся в угол, в руке его был пистолет. Потом он заглянул за портьеру, за шкаф. Несколько секунд стоял у двери, вслушиваясь – вряд ли ушами. По крайней мере, не только ушами. Приоткрыл дверь, выкатился в коридор. Вита напряглась, понимая, что вот сейчас там раздастся грохот и пальба… но время тянулось, тянулось…

Тянулось.

Тишина…

Потом Адам вернулся – всё так же с пистолетом, но уже в банном халате. Сел на кровать, сгорбился.

– Извини, – сказал он. – Приснилось чёрт-те что…

– Что?

Вряд ли она это произнесла членораздельно, получился какой-то неопределённый звук, но он понял. Посмотрел на неё. Помолчал.

– Знаешь, уже и не помню…

Вита кивнула. Хотела что-то сказать, но не смогла – стрессовый зажим. Кутаясь в одеяло, сползла с кровати. Все мышцы мелко подрагивали: выброс адреналина был страшнейший.

– Тебе нехорошо? – спросил Адам. Она видела и слышала, что его тоже потряхивает.

Вита кивнула. Доплелась до бельевого шкафа. Открыла верхний ящик. Там хранились всякие недопитые бутылки, сосланные сюда из бара по причине затрапезного вида. Взяла первую попавшуюся, отхлебнула. Попалась болгарская персиковая ракия. Поморщившись, Вита сделала ещё глоток, протянула бутылку Адаму. Тот принял её, повертел в руках, но пить не стал.

– Похоже, нам решили вмазать по мозгам, – сказала Вита. Голос был присвистывающий, совсем не её, но – хоть какой-то…

Гудело. Отлетало от вибрирующих стен.

Адам кивнул. Потом ещё кивнул.

– Кеша?.. – спросила Вита.

– Спит.

И как бы в ответ на эту глупость в дверь постучали.

– Заходи, – сказал Адам.

Кеша не то что не спал, но был уже и одет-то по-уличному: просторные белые штаны и бесформенная ветровка с капюшоном. На ремне через плечо болтался зачехлённый горн. Котёнок доковылял до кровати и осел на пол, привалившись спиной к ногам Адама.

– Ты слышал что-то? – спросила Вита. – Видел?

Кеша молча покачал головой. Вита вдруг подумала, что впервые в жизни видит его таким вот… беспомощным, что ли…

Даже тогда, в самолёте…

Загудел телефон.

Вита только с третьего раза смогла поймать трубку.

Это был Ирришарейт.

– Сестра моя Вита? – спросил он на эрхшшаа. – Тебе очень плохо?

– Да, да… – простонала она – то ли по-русски, то ли по-кошачьи, то ли мысленно. – Да, очень, мой брат.

– Я должен вас увидеть, – сказал Ирришарейт. – Сейчас. Быстро.

– Что происходит? – спросила Вита. – Это то, чего мы боялись?

– Нет, – сказал Ирришарейт. – Этого мы ещё не боялись…

Солнце, наверное, висело за спиной, но сквозь дым не видно было ни черта. Полковник шёл по траншее, не пригибаясь – не из бравады, а потому, что боялся: стоит наклониться – и распрямиться уже не удастся. Он вообще не понимал, как до сих пор держится.