И Легион, конечно, не без греха. Никому ещё не удавалось воевать в белых перчатках…

Но от откровенных подлостей земляне всё же воздерживались. Эти – нет.

И теперь вот-те нате вам, хрен в томате вам. Сосед справа…

Позади, совсем рядом, сияла исполинская половинка яйца. Объект «Сахарная голова». Не допустить захвата которого любыми средствами и поставлена задача.

Он смотрел на карту, на очень подробные и очень свежие кроки – и ни черта не видел. Это была не та карта, и говорила она не о том.

– Куренной, – позвал полковник. Разведчик тут же соткался из воздуха. – Возьми ещё двоих – и пошукайте тщательно, что у нас в тылу. Дороги, мосты… и на предмет отхода, и на предмет боеснабжения…

Пока что спасало только обилие боеприпасов. Если возникнет мало-мальский затык…

Он помолчал, собирая остатки мыслей.

– В общем, Саша, ничего конкретного. Оцени местность, и назад. Да, и проверь: роют они там окопы? Как роют… и вообще что они там делают? На речку посмотри. Поможет она нам или мешать будет… да ладно, всё ты сам знаешь. Как мосты охраняются… Давай. Часа в два тебя жду.

– Так точ… – Куренной бросил руку к виску, и тут же этот висок у него взорвался, руку отбросило; разведчик высоко подпрыгнул, перебрал ногами, упал на дно окопа и стал зарываться головой под стенку.

– Ложись, – сказал полковник и сел на корточки рядом с убитым. Тот ещё шевелился и издавал звуки, но полковник знал, что это шевелится и издаёт звуки мёртвое тело.

Напротив сел Ибрагимов, лицо у него было отсутствующее: он что-то услышал вдали, но ещё не понял, что. Потом он повалился набок. Выбеленный солнцем летний китель стремительно темнел слева под мышкой.

Стриженов не мог заставить себя сдвинуться с места. Может быть, меня уже тоже убили, подумал он.

Потом где-то рядом захлопали выстрелы, взревел станкач. Видимо, снайпер выдал себя…

Снайпера приволокли через десять минут. Окровавленное тряпьё. Но лицо отмыли.

– Я его знаю, – сказал Марейе, командир третьей роты, пытаясь стереть что-то невидимое со щеки. – Был у Скрипача Пфельда сержантом. Фамилия Вармё, имени не помню. Мы с ним в одном лагере плен мотали. Скучал по жене, даже плакал. Потом, когда всех сюда повезли, он сбежал. Просто из фургона – в кусты. За ним даже не погнались…

Кто-то наклонился, прикрыл лицо убитого беретом.

– Наверное, они всех наших пленных – вот так… – сказал сержант Кристиансен.

Полковник кивнул. Снова вспомнились те шпионские съемки из лагеря Чихо, которые ему показывали вечность назад.

– Они не только пленных, – сказал он вслух. – Они так всех.

– Пусть эти собаки друг с другом делают, что хотят, – тихо прорычал Кристиансен. – Я не против пидоров, пока они не нацеливаются на мою жопу. Но когда они нацеливаются на мою жопу, я… – он оборвал себя и посмотрел на командира. – Простите, полковник.

– Нормально, – сказал Стриженов. – Идите по местам, ребята. Сейчас начнётся.

И действительно – началось…

Стриженов пришёл в себя от какого-то гнилого невыносимого воюще-пилящего звука. Он застонал, скорее от желания что-то этому звуку противопоставить, чем от страдания или ещё чего-то – просто потому, что никакого страдания не чувствовал, и боли не чувствовал, и вообще не чувствовал себя. Он примерно помнил, кто он есть и что с ним происходило, примерно представлял, что такого могло произойти, что он перестал себя чувствовать… и это было одновременно страшно и не страшно. Страшно до такой степени, что не страшно совсем. Он всегда больше всего боялся не смерти, а серьёзного увечья – такого, чтоб до неподвижности. До бестелесности…

Видимо, стон его был услышан, потому что воющий звук прекратился. То есть тишины не настало, но звуковая гамма переменилась, стала более низкой и более приемлемой, что ли… Потом он увидел, как из мрака над ним сформировалось что-то громадное, сине-серое.

Звуки пластались, делились, принимали форму. Маленьких серо-синих нищих человечков. Они толпились вокруг и жадно, нагло и униженно просили.

Понадобилось ещё две-три вечности, чтобы понять: то, что вверху – это лицо и плечи. И ещё больше, чтобы сообразить: с тем человеком всё нормально, и вообще это док… док… как его?.. Халтурин?.. нет, э-э-э… Поганцев… нет, Урванцев. Точно, Урванцев. И он мне вколол опять какую-то пакость…

Из нищеты звуков образовалось – словно слепился космический ком мокрого снега – слово. И слово было: «Очнулся».

Мрак ещё сильнее задвигался, заклубился, в нём образовалась дверь, в дверь сидя вошёл огромный человек, заняв весь проём.

– Игорь, – позвал он. – Игорь, ты меня слышишь?

– Слышу, – громко сказало всё вокруг, хотя сам Стриженов молчал.

– Но не узнаёшь… Слюдянку помнишь? Я – Давид.

– Слюдянку – помню. А ты – Давид… Тат в нощи… Ну ни хрена себе. Ты теперь Голиаф… – и захохотал, сам себе удивляясь и себя стыдясь.