Шрифт:
Нет, я всё хожу где-то около.
А сам Бэр? Его-то навернуло по башке? Он не сказал, а я не догадался спросить. Скорее всего, да, навернуло.
Зачем он прилетал? Проверить, жив ли я? Ну да, у меня же и Опи, и тэта-чип. И не могу сказать, что мне было так уж хреново. Средней интенсивности похмелье, правда, наступившее без всяких предварительных процедур… Вот Кешке было хреново, это да. И Вите было хреново – но ей, наверное, в основном из-за ребёнка. Хотя тоже – и Опи, и тэта.
Чёрт, соображаю всё-таки плохо.
Что нам говорит наука о самом феномене телепатии? Что он малоисследован. Что сигнал распространяется практически мгновенно, говорить о его скорости бессмысленно: бесконечность, поделённая на нуль. Что носитель сигнала – некая «кристаллическая решётка» пространства, абсолютно упругое тело. И что-то ещё, куда менее понятное. Ага. Опи, тэта и котячий орган работают как бы на разных частотах или в разной модуляции, то есть обладатели одного не слышат обладателей другого… ну да, наподобие того, как разные программы по радио – провод один, а программы разные, можно переключаться… а здесь пришёл сигнал сразу по всем частотам. И на всех подействовал примерно одинаково.
Именно это так встревожило котов. И так возбудило Бэра. Да почему, черт возьми?..
В очередной раз – есть что-то, что все знают, а я не знаю. Карма у меня такая – не знать того, что знают все.
Подожди. А если всё на поверхности? Проклятый землецентризм… как его? Птолемей. Царь, да. Живи один… Это просто удар по эрхшшаа и Свободным. Достаточно вывести их из строя… не насмерть, а вот так – коты спят уже который час, не разбудить… и всему кранты. Кранты новым проектам, кранты обороне, приходите, люди добрые, берите нас голыми руками.
Ёшкин кот. И мне пришлось мучиться полчаса, чтобы допереть до такой примитивной истины. То есть тоже, можно сказать: украли мозги…
Он посмотрел на бумагу. На бумаге был изображён косой крест, много-много раз прорисованный. С красивыми завитушками.
Или это буква «Х»?
Глава двадцать третья
– Какого ж чёрта ты не улетел?!.
– Ты это уже спрашивал, Игорь…
– Да? И ты что, ответил?
– Ответил. Я отправил катер, у ребят было срочное дело.
– Что, ещё более срочное?
– Угу.
– Врёшь ты всё.
– Не всё.
– Но всё равно врёшь.
– Иногда вру. Тебе не вру.
– Вот сейчас врёшь.
– Не вру.
– Иди ты.
– Иду.
– Иди.
– На счёт «три». Раз… два…
– Три.
– Молодец.
– Никто не видел?
– Если видел, не скажут.
– Да. Молодцы.
– Ты тоже молодец.
– Иди ты.
– Сам иди.
– Иду. Слушай, осталось километра два…
– Два.
– Всего.
– Ага.
– А там поезд. Под парами.
– Это хорошо. Под парами – это хорошо.
– Двадцать шагов – бегом.
– Ага…
– Сердце?
– Всё.
– Бегом.
– Бегом…
– Или я тебя понесу.
– На пердячий пар… изойдёшь… мозгляк…
– Сам мозгляк. И молчи.
– Молчу…
Долго слышно только пыхтение. Чвак-чвак под ногами, чвак-чвак. В отдалении, впереди и сзади – мягкие, почти кошачьи шаги, но только эти кошки идут – бегут – строем. Кошки вообще-то никогда не ходят строем, но если бы ходили, это слышалось бы именно так: шшух-шшух-шшух…
На поезд они почти натыкаются. Он стоит на разъезде, огни в будке стрелочника погашены, просто пахнет дымом скверного сырого угля. Машинист спит в кабине, его напарник не спит, но вдребезги пьян. Десять минут суеты – и сто двадцать три бойца, которые для простоты называются Второй ротой, и с ними штатская морда Давид Хорунжий (штатская, штатская – шпионы званий не имеют), – грузятся в два вполне уютных вагона, паровоз без свистков и прочих камуфлетов трогается с места. Этакий поезд-призрак. По идее он должен через час прибыть в рыбный порт.
На деле путь занимает полтора часа. За это время не случается ничего…
У пирса ждал, расслабленно пуская сизый дым, малый каботажный почтовик. Полоска неба на юго-востоке была цвета персика, а вода, в которой мок лакированный чёрный корпус – глубокой тёмно-зеленой, с невероятными тонкими прожилками золота или янтаря, которые не были видны просто так, их надо было угадывать, настолько они сливались с общим фоном…
Пахло дымом и йодом.
Пожалуй, Кастро и его другу Че посудина подвернулась поменьше – так ведь и людей половина, если не меньше. Однако разместились, как ни парадоксально, достаточно легко: по тридцать человек в двух трюмах – на положенных поперёк досках сидеть, в десяти гамаках по очереди спать; в кубрике и каютах – ещё тридцать; оставшиеся – на палубе, причём даже оставалось место, чтобы куда-нибудь пройти, не особо беспокоя лежащих и сидящих. А то, что пожрать горячего можно было только в пять смен, – подумаешь, не такое терпели…