Шесть лет времени уже прошло, осталось четыре. Ладно, пусть пять.

Для верности.

Селиванов очнулся. Не проснулся, а именно очнулся – настолько тяжёл и гнусен был сон. Когда-то, лет двадцать назад, в «весёлые девяностые», его, молодого дурня, прокатили на клофелине. В поезде. Тогда он лишился документов, денег и прекрасных зимних ботинок. Но остался жив – и был почти благодарен за это своим отравителям. Навсегда запомнив с тех пор: не пей с чужими, не верь никому… и вот эту липкую тяжёлую побудку, в сотни раз хуже привычной похмельной…

Сейчас клофелина не было и быть не могло, равно как и похмелья, а вот ощущения изнутри подпирали – в точности те же самые. Ну, справедливости ради – послабее. Немного послабее.

Он поднялся на четвереньки, стараясь не мотать башкой. Потом медленно перетёк на корточки. Огляделся.

Похоже, что странное помещение, в котором он ночевал, готовили к ремонту. Стеклянная стена была вся замазана мелом, а вдоль противоположной ей обычной стоял штабель свежих досок, переложенных тонкими рейками. И ещё – какие-то ящики, вёдра, верстак…

Спал Селиванов на толстом слое старых газет. На них отпечатался его след. Поперёк следа где-то на уровне живота лежал тонкий коричневый свёрток.

Отметив, что руки почти не дрожат, Селиванов развернул его. В хрустящей промасленной бумаге таился медицинский инструмент: большой ампутационный нож.

Нич-чего не помню! – даже с каким-то азартом отметил Селиванов.

Не кололся. Не пил. А всё равно…

Дурнота проходила быстро, оставляя после себя бодрящий холодок – словно испарялся пролитый эфир. В соседней комнатке – прямо посередине – стояли унитаз и умывальник, чем Селиванов с радостью воспользовался. Что беспокоило – он никак не мог найти дверь.

Да вот же она!..

Дверь выходила на решётчатую площадку без ограждения, с которой на землю вела узкая железная лестница, состоящая, похоже, из сплошной ржавчины. Кое-как, весь измазавшись и последнюю ступеньку всё-таки обвалив, Селиванов добрался до твёрдой земли. Отошёл на несколько шагов, оглянулся. Двухэтажный кубик со стеклянной стеной, по крыше – каркас для вывески, криво висят две буквы: «йот» и «у краткое». Что же тут могло быть?..

Ничего не придумав, он куда-то пошёл, правой рукой придерживая за пазухой слишком длинный, чтобы его удобно было постоянно носить при себе, нож.

Справа нашлась дорога, по которой время от времени проезжали машины, а по ту сторону дороги – густой лес с качелями. Слева стоял деревянный забор, а выше забора уходила в небо густая зелёная сеть. С некоторым удивлением Селиванов обнаружил, что тротуар под ногами тоже деревянный. Это было неожиданно и даже приятно.

Всё бы ничего, но он никак не мог вспомнить, кто он такой. Ведь Селиванов – это просто обозначение. А суть?

Определённо, что-то кончалось в его жизни и вот-вот должно было начаться что-то новое…

– Всё, Костя, тормози здесь, – сказала Вита, с трудом после бессонной и, мягко говоря, непростой ночи сдерживаясь. – Говорю же, нет въезда во двор, перегородили.

– Да ну, Эвита Максимовна, я же помню, он был!..

– Торрмози, – прошипела Вита, скрипнув зубами. – Я хочу домой, а не кататься по округе.

– Пожа-алуйста! – с ангельскими интонациями сказал Кеша.

– Ну вот… – расстроился Костя.

Он был прекрасный водитель, возил командующего КБФ, но в силу этого имел профессиональные протечки крыши: твёрдо знал, например, что начальственные жёны ногами не ходят. И что им нужно открывать двери и всё такое.

А Вита уже стояла на тротуаре, и он в принципе не мог успеть. У Кости каждый раз происходила павловская «сшибка», и он падал духом всё ниже и ниже. Все последние три дня он непрерывно падал духом.

– Пока, – махнула Вита рукой, и Кешка тоже замахал лапкой, сунув подмышку неразлучный горн: пока! Единственное, что примиряло Костю с действительностью, был этот пацанёнок.

Костя тронул машину. Проезжая мимо проклятого зелёного забора, он заметил долговязого и очень помятого – будто он спал в этом своём парусиновом костюме – мужика с портфелем. Почему-то на мужика было очень неприятно смотреть, Костя отвёл глаза и через секунду о нём забыл.

Между её домом и дощатым забором, огораживающим аварийный и подготовленный то ли к ремонту, то ли к полной разборке дом, был совсем узкий просвет – двое разойдутся с трудом. Если бы упрямый Костя высадил их у арки, они бы уже были дома. Но он якобы помнил, что был якобы въезд во двор…

Да господи, конечно, был. И есть. За угол и в переулок… Совсем память утратила, несчастная. Обидела парня. Ладно, завтра извинюсь…

– Ма, – Кеша дёрнул её за руку, но она и так почувствовала: что-то не то.