Шрифт:
– Простите, – сказал он. – Я должен был сообразить, что… – он замялся почти естественно.
Всё-таки она научилась их разгрызать. Раньше такой заминке она бы поверила.
– Простить? – прохрипела она и вдруг вспомнила самогонный аппарат Пола-дэдди. – Черта с два!
– Вы не поверите, – как ни в чём ни бывало продолжил марцал, – но меня зовут Конан. На самом деле. То есть если произносить строго, как это у нас принято, то первая «н» звучит слабо – в треть тона, – но я уже привык к тому, как произносите вы. И говорят, что в профиль я немного похож на вашего президента.
– Льстят, – сказала Юлька. – Где я и что со мной? И по какому праву?
– Эта вилла называется «Вересковый холм». Она принадлежит компании «Розен и Розен», производство детского спортивного инвентаря и игрушек, основана в тысяча девятьсот тринадцатом году, представляете? Вилла построена немного позже. На её территории расположен очень большой винный погреб, один из самых больших в Калифорнии. Мистер Розен хочет задать вам несколько вопросов – возможно, не самых приятных, но совершенно необходимых. Сейчас он придёт…
– Я уже здесь, – раздался скрипучий голос.
Юлька скосила глаза. Поворачивать голову было страшно.
В проёме дверей стоял очень худой и, похоже, очень старый человек. Сильный, жилистый, но старый. От него словно бы исходил запах пыли. Он сделал медленный шаг и оказался на стуле перед нею, а марцал Конан почтительно стоял позади, за левым плечом. И тут Юлька поняла, что старик – тоже марцал, что она впервые в жизни видит старого марцала…
– Мой помощник не успел ответить, по какому вы здесь праву, – всматриваясь ей куда-то повыше и левее переносицы, сказал старик. – В каком-то смысле, дорогая, по праву сильного. Я оказался сильнее и смог вас схватить… пока вы не расшибли себе голову… Я не навязываюсь вам в друзья и даже не скажу, что действовал только в ваших интересах. Это всё предмет долгого разговора. Но я могу сказать твёрдо, что не желаю зла лично вам, не стремлюсь к вашей смерти и не хочу причинять вам страданий. Кроме того, мы даже можем помочь друг другу. Постарайтесь понять: я действительно не представляю для вас опасности. Опасность внутри вас. Вот здесь… – он тронул себя тонким пальцем над левой бровью – и у Юльки вдруг на миг снова всё сдвинулось перед глазами, это был не старик-марцал, а док Мальборо, которая растирала ей виски нашатырём, нашёптывая: ну, не надо, не плачь, не плачь, сейчас всё пройдёт, пройдёт… только что на четырёхстах пятидесяти лопнула серия «колокольчиков», и тут же стало понятно, что это «Портос-39» падает с мёртвым экипажем… и вся боль собралась в одной точке, именно вот в этой, над левой бровью… – Стоп! – повелительно сказал старик, и боль прекратилась. – Подозреваю, что вы уже всё поняли.
– Нет, – сказала Юлька.
– Поняли. Просто в такие вещи очень обидно верить.
– Дело не в вере.
– Хорошо. Назовём это критическим недомыслием… Расскажите, как на духу – с чего вы вдруг так возненавидели беднягу Ургона? Если можно – по минутам и в деталях. С чего всё началось?
Глава двадцать четвёртая
– А я на флоте служил, на Тихоокеанском. Когда параша с имперцами началась, я как раз к дембелю готовился, альбом рисовал. Не я один, конечно, нас с корабля человек двадцать увольнялось… Ну а потом… да чего там, все всё знаете. Один мы только пуск и произвели – в белый свет как в копеечку. И кранты – мёртвое железо кругом, хорошо хоть люки открыть-закрыть можно было… потом уж сообразили и с дизелями, как быть… Но я не о том вообще-то. Тётка у меня смешная, заводная, я же без матери рос, считай что у неё – вернулся, всё это рассказываю в деталях, страху нагоняю, а она слушала-слушала, да и говорит: а что, мол, так и заплыли, что ли, что ни одного берега не видно? Так и плавали, говорю, да не просто берега не видно, а – месяцами никакой земли. И – по глазам вижу – не верит, врёшь, мол, Колька, не бывает такого. Пришельцы-ушельцы, это легко, а чтоб берега не видать – не, не бывает. Вот если выпутаемся, свожу её на море…
Младший сержант Пистухов снова обвис на леере, глядя на далёкую полоску берега. Сам берег был тёмный, но впереди возвышалось что-то вроде низких голубовато-белых туч, и этими тучами были горы. Палуба была забита, на корме хором выводили под гитару: «…сядем у сапёра за спиной, посмотрите, люди, на его руки, ну давай, давай, мой дорогой, ты что ж такой, уже седой…»
– Выпутаемся, думаешь? – спросил Деркач, его однонарник по лагерю военнопленных. Деркач на Земле служил не в армии, а в молдавской полиции, в спецотряде, и отличался каким-то агрессивным и даже заносчивым пессимизмом. – А по-моему, кончились мы. Я, в общем, и не рассчитывал, что вернусь, – в одну сторону билет брал. Добро, что Нонка с пацанами при сильных деньгах остаются… а Нонка, она же, шалава, ещё фаты не сняла, как уже налево косить стала, – так опять же, я-то ведь дома бывал нечасто, что ей, чернодырой – пальцем ковырять? А так, я думаю, найдёт она себе кого-нибудь быстро, дом уже есть трёхэтажный, сад полгектара, самой двадцать шесть – ну? Классно же всё устроится, согласись…
– Не, – сказал Пистухов лениво. – Жопой чую: вытащит нас полкан наш. Ребята, которые с ним раньше были, такое рассказывают, закачаешься, да и до того сам я краем уха слышал… Он же из генерал-полковников разжалованный – именно за то, что ребят задёшево не отдавал.
– Я другое слышал, – буркнул Деркач. – Ладно, замяли. А ты хоть сейчас-то скажешь, на кого аттестат переводишь?
Пистухов усмехнулся. Почему-то отсутствие в природе кого-то конкретного, на кого можно тратить заработанные здесь деньги, беспокоило Деркача страшно. Это было просто-таки нарушение законов природы и справедливости. Следующим предложением просто обязано было стать: «А давай, ты будешь отдавать их мне», – но Деркач каким-то чудом каждый раз успевал прикусить язык.
При этом Деркач был парнем надёжным и осмотрительным. На переправе он дважды спас Пистухова, один раз прикрыв плотным огнём, а второй – выдернув его, оглушённого, из воды. И, вспомнив троекратную ту переправу, Пистухов помрачнел. Многовато переводов разнесут очень скоро по разным домам, многовато… Человек шестьсот было в отряде к началу боёв – и вот живых где-то порядка двухсот восьмидесяти. Нет, больше – в первый день раненых вывозили в далёкий тыл мимо «Сахарной головы». Ну, триста в живых. Половина. Из них две трети раненые, и что с ними будет, если «дьяволы» прорвутся сквозь периметр – можно не сомневаться. Скверно, однако; никогда Легион не нёс таких потерь: за три дня – можно считать, что годовая норма…
– Я тебе всё равно не расскажу, для чего заначиваю деньги, – сказал он Деркачу. – Самая плохая в мире примета, сам знаешь.
– Не так уж и хотелось, – сказал Деркач. – Вот коньячку бы сейчас… домашнего… Нонкиного… как она его делает, это вообще что-то.
Пистухов не ответил. Он мечтал не о коньячке, хотя отказываться бы не стал, а о собственном космическом корабле. За десять лет, удачно размещая под проценты зарплату, надбавки, боевые и премиальные, вполне реально накопить на старенький, но крепкий десантный транспорт – имперский флот время от времени устраивает такие распродажи. Потом ещё немного денег на дооборудование – и можно отправляться покорять Вселенную.