Надо было соединить в аппарате всего-навсего два контура небольшим промежуточным усилителем. Я мог бы нарисовать, как он выглядит. Я понимаю, как он будет работать. Я думал, как легко поставить его: надо лишь подвинуть плату с одной стороны, включить, припаять, нижний контур загудит, а потом… Но сделать усилитель в домашней, забитой всякими бесполезными вещами комнате я не мог. Никакие проволочки, перестановки, натяжки не помогали. Я только содрал кожу на пальце.

Мой плакатор охотно показывал мне меня в машине Американ-

ца, в доме Американца, витрины Лахомы, венки в садовой сторожке, полицейских, автобусы, уличные автоматы. И ничего из того, что рассказывал он. А для меня это самое важное.

Рано утром проснулась негритянка. На кухне снова забулькала вода. К нашему дому, как и вчера, подкатил нарядный фургон. Яснолицый, румяный человек открыл дверцу фургона и стал показывать нашей хозяйке штабеля коробок с радужными наклейками, бутылки, банки, мешочки, булки. Румяный кивал головой, доставал коробку и ставил в тележку, потом вежливо кланялся, принимая деньги, потом она говорила ему что-то, румяный записывал и ехал дальше. Почти следом за ним на дороге появилась другая машина — белый фургон с надписью «Молоко». Молочник улыбался негритянке, он даже преподнес ей гвоздику. Я видел в кабине целый ворох таких цветов. Он оставил у нее дюжину пакетов и бутылок. Он так же кланялся, принимая деньги.

Потом подкатил зеленый фургон, потом оранжевый, потом синий. Последний был почтовый. Он предлагал газеты, бумагу… и детские шарики. Так начиналось утро, так начинался третий день в Америке.

Я не подошел к окну. Я сидел за столом и разговаривал сам с собой.

— До сих пор нет никаких вестей. Почему? Или ты не видишь меня? И я должен сам, по-своему… Пытаюсь представить себе, что можете сделать вы. Заявить о пропаже американцам? Но пока тихо. Не потому ли, что у меня аппарат? Вы ждете? Я сломаю его, но потом… Еще немного… И дневник тоже…

Хозяин приехал к девяти.

— Как вам спалось? Наверное, не очень спокойно? Мы улетим после обеда, я договорился.

— Но, — сказал я, — кажется, у них ничего не получается. Вот газеты. Владелец рощи не уступает.

— Не уступает? Еще бы! Хозяин аэродрома сорвал две тысячи только за право показать взлет по телевидению.

— Да, но взлет состоится, когда сумеют купить рощу.

— Конечно. Я думаю, не раньше понедельника. Цена растет.

— Вот видите, как получается.

— Не понимаю вас.

— Я не хочу сидеть в самолете, пока там слоняются покупатели рощ, владельцы лужаек и репортеры.

— Отлично! Вы остаетесь у меня?

— Если можно.

— Какие пустяки.

Тогда я решил пойти в открытую. У меня не было много выхода.

— Послушайте, — сказал я, — давайте поговорим по-деловому…

— Пожалуйста, мистер Магнитолог. О чем вы хотите со мной говорить?

— Кроме вас, я никому не могу довериться, и никто, кроме вас, не поможет мне. Вы один.

— А разве я…

— Подождите… Вы понимаете, как необычно, как сомнительно мое положение?

— Конечно, понимаю.

— Любой репортер оскандалит меня. Когда бы я ни вернулся к самолету — вчера или в день отлета, меня спросят, а что я им скажу? Кто, почему, зачем? Я не знаю, как выкрутиться. Помогите мне удрать незамеченным. Я не останусь в долгу и когда-нибудь заплачу вам.

Он улыбался.

— Как, например?

— Хотите, прилетайте к нам, живите сколько захочется, будьте в России моим гостем. Я достану визу, оплачу все ваши расходы.

Он улыбался, по-моему, дружелюбно и не отвечал. Я ждал.

Он улыбался, дымя сигаретой.

— Вы поможете мне, я помогу вам. Хотите, я достану вам фотографии всех, — медленно, почти но складам произнес я, участников преступления в Лахоме?

Американец побледнел, сигарета упала на ковер.

— Как это всех?

— Да, всех. Даже самых незамеченных, самых скрытых. У вас будут фото преступников… если вы поможете мне… Я вам достану фотографии.

Американец молчал. Я видел, как он изумлен.

— В Антарктиде, — оказал я, — вы получите кинопленку, на которой снят весь ход заговора, в мелочах и деталях.

— Вы… мне?.. Этого не может быть!..

— Может. Уверяю вас, может.

— Но, позвольте, мистер Магнитолог, я столько дней распинался, говорил о преступлении. Кому? Вам. Человеку, имеющему фотографии. Значит, вы, русский, можете показать убийц нашего Президента? Вы знаете, кто убил?