— Там Саша, — прорыдала она. — Может, он еще…

— Нет, — твердо сказал Лебединцев. — Ему уже не поможешь.

Поминутно оскальзываясь на утоптанном снегу, Любушка забежала под арку, оказавшись позади здания института. На расчищенном пятачке стояла понурая лошадь, запряженная в пролетку. Ванька на козлах казался дремлющим, но едва Люба пробежала мимо, он крикнул:

— Что там?

— Лауниц убит! — прокричала она в ответ. — Будь наготове!

А сама рванула дверь на себя и очутилась в коридоре, в полутьме, наполненной людьми и пороховым дымом.

Возле перевернутой кадушки с тропической пальмой лежали два жандарма. Они были мертвы, третий, седой и без фуражки, держась за выступом, выпускал пулю за пулей вдоль коридора. Лебединцев, раненный в плечо и грудь, сидел, привалившись спиной к стене. Здоровой рукой он пытался поднять револьвер, но силы таяли слишком быстро, и мертвенная синюшная бледность уже проступала на щеках. Любушка наклонилась над ним и услышала:

— Ганна… Ганна ранена. Помоги ей!

Чертыхнувшись про себя (видел бы меня сейчас папенька!), Любушка на четвереньках поползла вперед. Через несколько метров она наткнулась на Ганну.

Девушка лежала на спине и тяжело, с присвистом, дышала сквозь стиснутые зубы. Нога ее была неловко подвернута — так, что коричневое платье задралось почти до пояса, обнажив льняное нижнее белье не первой свежести. Весь бок был в крови — две пули полицейского «бульдога» вырвали целый кусок мяса из бедра и раздробили коленную чашечку. Еще одна пуля навылет пробила грудь. Ганна умирала. Она была без сознания, но когда Любушка в порыве жалости приблизилась к ней, она вдруг открыла белые от боли глаза и прошептала:

— Думаешь, теперь он достанется тебе?

— Ты о чем? — растерялась Любушка.

— Гадина. Я всегда знала, что ты… Ты…

Сделав над собой страшное усилие, Ганна вытащила из сумочки браунинг. Пелена тьмы уже застилала ей глаза, окружающий мир исчезал, погружаясь в болото, во мглу, но она знала, что успеет. Она не промахнется — слишком близка была цель. Ее враг.

Любушка выстрелила ей в висок. И почему-то подумала: в смерти Ганна красивее, чем была в жизни. Но мысль была короткой — она тут же выронила револьвер и бросилась прочь, не слыша стрельбы за спиной.

Во дворе она столкнулась с Николенькой и кучером, которого встретила здесь несколько минут назад. Они несли на руках раненого Карла. Увидев шатающуюся Любу, Николенька подскочил к ней (на миг ей показалось, что сейчас он ее ударит) и закричал:

— Дура! Идиотка! Зачем тебя понесло туда! Тебя могли убить! О господи, милая, ты ранена? Ты в крови!

«Это не моя кровь», — подумала она, вместе с кучером затаскивая Лебединцева в пролетку.

— Странно, — прохрипел кучер. — Почему шпики не перекрыли этот выход? Почему не расставили людей в переулке?

— Заткнись, — отрезал Николенька. — И не смей так смотреть на меня!

Ванька пожал плечами и вытянул гнедую вдоль спины. Сзади раздались запоздалые выстрелы, где-то на втором этаже дома напротив разлетелось окно, послышался испуганный визг, стая бродячих собак бросилась врассыпную, перевернув мусорный бак… Город великого Петра таков: гранитные набережные, дворцы и фонтаны, еще многие столетия призванные изумлять иностранцев, блеск фасадов, а за ними — грязь, нищета и запустение… Ретивый жандарм, припав на колено, целился из револьвера в снежную тьму переулка, надеясь достать пролетку. Полковник Ниловский легонько ударил его по руке:

— Отставить.

— Так ведь уйдут, ваше высокоблагородие!

— Пусть уходят, — пробормотал он. — Еще заденешь не того, кого следует.

На заднем сиденье Любушка бережно держала в руках голову Лебединцева. От тряски он ненадолго пришел в себя, и Любушка, повинуясь порыву, нежно дотронулась до его щеки. Он поймал ее ладонь и прижал к губам.

— Спасибо, — скорее угадала, чем расслышала она, и Карл вновь впал в забытье.

Николенька мрачно посмотрел на девушку. Та улыбалась (он выживет, выживет, выживет!), он хотел что-то сказать, но промолчал.

Дневник

«Так было — горько сознавать (мысль почти кощунственная, но до ужаса реальная!), но наше движение в те годы, наш ТЕРРОР был выгоден правительству. Фракции в Думе — максималисты, левые, центристы, кадеты с гучковцами (последние — в меньшей степени) — были буквально нашпигованы агентами охранного отделения. Одних мы разоблачили: поп Гапон, вдохновитель Кровавого воскресенья, висел в петле на даче недалеко от границы с Финляндией, Федор Толоконников, выдавший властям Савинкова в Райтвилле, был застрелен Зиной Жужелиной, Иван Петров (кличка в охранке «Хромой», ставил акт против государя) застрелился сам — я пришел к нему домой, он встретил меня как друга, а я выложил ему карты на стол и пристально посмотрел в глаза… Сначала он засмеялся: „Не знал, что паранойя передается, через рукопожатие. Тебе надо пореже общаться с Бурцевым — он тебя, кажется, заразил своей подозрительностью. Хочешь выпить? У меня есть,Божоле', твое любимое". Я не ответил. Я сидел за столом и смотрел ему в спину, смотрел, как Иван удаляется на кухню — у него была совершенно ровная походка, как у человека, который и в самом деле собирается угостить старого друга. Я знал, что в ящике кухонного стола у него хранится „смит-и-вессон", таким образом он все же имел выбор… Он мог вернуться и убить меня — я сидел перед ним безоружный. Иван решил по-другому. Я услышал выстрел и звук падения тела — и даже не вошел на кухню, чтобы посмотреть… У меня не хватило сил. Я чувствовал себя убийцей.