Карл поправлялся медленно — рана оказалась тяжелой. ЦК эсеров изыскало возможность отправить его на лечение за границу (одной клиникой в Швейцарии руководил наш человек), потом его переправили в Кисловодск, на минеральные источники. Мы встретились с ним в Храме Воздуха — это было крайне претенциозное сооружение, возведенное главой торгового дома Афанасием Радаевым („Чудодейственная вода, излечивающая болезни внутреннего свойства и весьма приятная на вкус" — так говорилось в красочном буклете с видом горы Машук). Пол в зале был вымощен мраморными плитками, из каменных чаш били фонтанчики, и всюду бродили ленивые праздные толпы, где никто никого не знает и никем не интересуется, — маленький макет жизни, выполненный в масштабе один к пятистам.

И конечно, она была там, подле него. Она сопровождала Карла повсюду, точно преданная собачонка. Она ухаживала за ним, пока он лежал в постели, меняла ему повязки, делала компрессы и поила лекарствами, она последовала за ним в Баден, а после приехала с Карлом сюда, на воды. Мы встретились — она проворковала „Как поживаете, мсье?" на хорошем французском и тактично отошла в сторону, полюбоваться настенным барельефом „Изгнание из рая". Карл проводил ее влюбленным взглядом и ответил на мой невысказанный вопрос:

— Я верю ей как себе. Я обязан ей жизнью, вы знаете об этом? А в марте прошлого года она спасла Студента от ареста в поезде…

— Да, я в курсе, — согласился я. — И я не призываю вас устраивать тотальные проверки, однако…

— Что?

— Поймите меня. Плохо ли, хорошо ли, но я занимаюсь в Боевой организации определенной работой — часто не слишком приятной. И если где-то рядом пахнет серой, я ОБЯЗАН в первую очередь думать о сатане (уж простите за такое сравнение). Пусть потом окажется, что кто-то просто жег спички, пусть надо мной смеются, пусть даже презирают, я вытерплю. Лишь бы…

— Что вы хотите? — холодно перебил меня Лебединцев.

— Не может ли это быть игрой охранки? Департамент частенько санкционирует покушения на неугодных себе. А Лауниц мешал очень многим в верхах, в том числе и Столыпину, и Ниловскиму, шефу охранного отделения.

— Почему же они не взяли меня там, в здании института? Почему бы им не обезглавить Боевую организацию одним махом?

— Потому что премьеру выгодно, чтобы террор продолжался. Если вслед за убийством Лауница последуют еще два-три громких убийства, он войдет к царю с требованием ввести в столице военное положение, и царь согласится. А потом — отмена свобод, роспуск Думы, конец… Продолжать борьбу в таких условиях.»

— Мы будем бороться в любых условиях, — твердо сказал Карл. — А что касается Думы… Многого ли она достигла? Болтовня и игра в демократию, ничего конкретного.

Он немного постоял у чаши с нарзанным источником, наблюдая за беззаботно играющими детьми. Нахмурился, потер ладонью грудь — видно, рана еще напоминала о себе.

— Я никогда не откажусь от террора. Россию не поднять разговорами о всеобщем равенстве — это вам не Англия и не Америка. Обыватель будет спать в своем теплом болоте до тех пор, пока не увидит перед собой конкретный пример, героя-одиночку… А таких героев мало, Аристарх Францевич. И я не позволю никому сомневаться в тех, кого люблю.

Он посмотрел на меня так, что я понял: наш разговор окончен. А еще я внезапно осознал, что приобрел в лице Карла… если не врага, то — противника. Страсть ослепила его или что-то иное, но именно с того момента, с той самой встречи началось мое падение. Я стучался и не мог достучаться до друзей, до тех, кому верил, — иные даже обвиняли меня в желании развалить террор изнутри (меня, живую легенду, соратника Элеоноры Войчек, Савинкова и Бурцева!)

Я почти ненавидел эту девчонку. Я знал, что она принесет нам беду. В моих снах эта беда почему-то принимала образ лавины, которая когда-то погребла под собой тихий горный отель в Финляндии, где в холле звучало пианино и золотистая форель беззаботно плескалась в маленьком рукотворном пруду…»

Утро было пронизано серостью и хмарью, не спасали ни цветные лампочки на столбах, ни отсыревшие гирлянды, ни унылый фанерный Дед Мороз на фасаде кинотеатра напротив (краска поползла, нос разбух, точно у пьяницы со стажем). Хотя, возможно, дело не в температуре и влажности воздуха — просто окружающий мир имеет странное свойство точно копировать человеческое настроение. Майя нехотя взглянула в окно: свинцовые тучи над головой, серый снег на крышах домов и машин на стоянке во дворе. Только Севушкин БМВ сладко дремал в персональной «ракушке».

— Проснулись?

О черт! Майя в мгновение ока нырнула в постель и натянула одеяло до подбородка. «Как же я могла забыть…»

— Я сварил кофе.

— Спасибо, — сухо сказала она, стараясь не смотреть на поднос с рогаликами и дымящейся кружкой. Кофе в постель ей подавали впервые в жизни. — Я не слышала, как вы встали.

— Я встаю рано. Я вообще жаворонок.

— Да? — Она с сомнением оглядела массивную фигуру школьного директора, облаченную в ее махровый халат для ванной. — Выйдите, мне нужно одеться.