С широкого проспекта, окаймленного одинаковыми тополями (бывшая Троицкая, ныне Ленина), автобус сворачивал направо, к библиотеке имени Куприна. Культ этого классика русской литературы в области был заметен повсюду: его имя носила площадь перед гостиницей «Лебедь» (место сборища путан разных расценок — от самых дешевых до элитно-валютных, приезжавших на работу на собственных иномарках), дом-музей в пригороде, где проходили ежегодные чтения и принимались в союз молодые писатели, переулок в фабричном поселке за бетонным забором и, наконец, городская библиотека.

В пору студенческой юности библиотека казалась Майе огромной и загадочной, словно недра Александрийского хранилища, а перед сухой, как кактус, пожилой вахтершей она просто терялась («Ваш читательский билет, девушка?» — «Сейчас, сейчас…» — «Побыстрее, вы задерживаете остальных». — «Да-да…» — «Что да-да?» — «Да-да…»). Впрочем, те времена счастливо минули — здание, бывшее когда-то и впрямь величественным (на зависть гостям из угнетенного капиталистами зарубежья), слегка обветшало, парадное крыльцо ушло в асфальт, и в глазах гипсового писателя перед входом застыло безысходно-печальное выражение, будто у старика, ожидающего задержанную на полгода пенсию.

Внутри было тепло и тихо (действительно, рай — после январского мороза на улице). За конторкой некий молодой человек в очках и строгом пиджаке сосредоточенно листал некий красочный альбом с иллюстрациями. При Майином приближении он отложил книгу и приветливо улыбнулся. Улыбка у парня была хорошая.

— Чем могу служить?

Майя назвала цель своего визита. Молодой человек взглянул на нее слегка озадаченно.

— Странно. Сейчас революционным движением в России мало кто занимается — тема нынче немодная. Хотя жутко интересная: я имею несчастье писать по ней кандидатскую. Но вам, насколько я понял, нужно не просто движение, а конкретно эсеры-максималисты?

— Думаю, да. А еще более конкретно — провокаторы в их среде.

Юноша поднялся из-за стола.

— Понятно. Что ж, пойдемте искать провокаторов.

Соседняя комната — архив — представляла из себя царство громадных объемистых папок и подшивок. Они занимали практически все свободное пространство от пола до потолка, за исключением узких проходов между деревянными стеллажами. Молодой человек влез на стремянку, снял с верхней полки одну из папок и дунул на нее, образовав густое пыльное облако. Майя чихнула.

— Извините, — сказал юноша. — А все же, чем вызван столь необычный интерес?

Она пожала плечами: слишком долго было бы рассказывать все с самого начала — с новогоднего маскарада в средней школе, мелькнувшей на полутемной лестнице фигуры в красном, как предвестник пожара (если не Гоц — уж очень убедительно он декларировал свою невиновность, — то кто?!), трупа охранника и Майиного вечернего платья, которое друг детства вероломно испоганил, облив из огнетушителя. И — тайны, скрытой в истертой тетради с ломкими желтыми страницами; тайны, которая то ли имела отношение к трагедии нынешней, то ли нет («Очень уж моя версия завиральна», — признался следователь, и Майя согласилась: да уж, завиральнее некуда).

— Держите. Здесь подшивки исторического журнала — я отобрал нужный вам период… Кроме того, советую взять на абонементе книжку «Бурцев и Лопухин, фрагменты личной переписки», репринтное издание. — Он поморщился. — Терпеть не могу репринтные издания: все эти твердые знаки, «яти»…

— Спасибо, — Майя крякнула под тяжестью журналов. — А кто такой Бурцев?

— Соратник Аристарха Гольдберга, «охотник за провокаторами», самый известный в истории. Своего рода «особый отдел» при Боевой организации эсеров. Впрочем, помогал и социал-демократам.

— Что с ними стало потом?

— Бурцев после революции эмигрировал во Францию, издавал газету правого толка, пытался организовать черносотенство для похода против большевиков. Как ни странно, он считал революцию «народным бедствием». Гольдберг в последние годы жизни совершенно отошел от всяких революционных течений. По воспоминаниям современников, он был помешан на единственной идее: найти человека, который в Финляндии выдал охранке одну женщину… Кажется, ее звали Элеонорой Войчек.

— И нашел?

— Предателя? — молодой человек замялся. — Я не занимался специально этим вопросом. У меня несколько другая область: деятельность эсеров и социал-демократов в Государственной думе. А эсеровская боевая организация, по существу, полностью курировалась охранкой — это было прекрасное средство для давления на правительство. Чем не инструмент для шантажа: «Отечество и жизнь государя в опасности, демократия породила политический террор, требуем ввести в обеих столицах военное положение…» А какой может быть парламент при военном положении?