Хокусай не дожил до 110 лет, он умер в возрасте 89, так что, очевидно, ему не удалось достичь состояния божественности. Вообще, гениям не везет. Им никогда не удается достичь совершенства, они считают, что их вечный удел – неудачи, и умирают с горьким сознанием, что ничего не сделали. Подобно Ван-Гогу, чьими последними словами были: „Мука будет бесконечной". Или подобно бедному Хокусаю, который покинул этот мир, так и не успев проникнуть в тайну вещей.

Воистину, бедный Хокусай. Бедный и в переносном и в буквальном смысле слова, потому что всю жизнь одевался в лохмотья и утолял голод пригоршней риса, не мыслил ни о чем другом, кроме как об этом проклятом и божественном рисунке. „Старик, одержимый рисованием", – так подписывал он свои произведения. И для того, чтобы знать, что он является всего лишь человеком простого труда, чтобы его не путали с другими, жадными до денег и славы, он поставил перед своей дверью маленькую табличку с надписью „Хокусай, крестьянин".

Да уж, гиблое дело быть гением. Никогда и ни в чем им не везет. А нашему знакомому товарищу Такому-то счастье прямо в руки лезет. Он еще в младые лета постиг совершенство и отдает себе в этом отчет. По этой причине годы подряд он вообще не правит рукописей, убежден, что даже возможные ошибки в них несут на себе печать неповторимости. А что до некоторых мелких несоответствий, например, подобных тому, что в первой главе у героя каштановые волосы, а в третьей – русые, или что в одном месте его зовут Васко, а в другом – Венко, так для того и существуют корректоры…

Причем, ступив еще в самом начале на путь совершенства, товарищ Такой-то не будет топтаться на месте, он двинет вперед. Творческий портрет у него постепенно начнет раскручиваться с такой быстротой, что не будет поспевать пишущая машинка. Придется оставить печатание и перейти к диктовке. Полулежа на диване в своем кабинете и вперив задумчивый взор в потолок, точно туда, где слегка потрескалась штукатурка, – „надо на днях непременно вызвать маляра и устранить это безобразие" – через неравные интервалы писатель будет выдавливать из себя нетленные сентенции, в то время как стенографистка, устроившись за столом, аккуратно будет их записывать.

Как всякая нормальная женщина, стенографистка не сможет порой удержаться от того или иного неуместного замечания:

– Ваша последняя фраза изобилует вводными предложениями, а главного в ней нет.

– Ну и что, что нет? – отвечает автор. – Ежели нет, то сама добавишь. Ну вот, прервала мысль…

Закончив стенограмму, секретарша обязана превратить ее в печатный текст, а после еще и отнести рукопись в издательство. Но будучи нормальной женщиной, она порой задает совсем уж глупые вопросы:

– Вы просмотрите рукопись?

– Чего ее просматривать? – в свою очередь спрашивает писатель. – Чтобы исправить твои ошибки?

– Есть некоторые несоответствия… – сконфуженно замечает женщина.

– Например?

– В шестой главе, где Драганов умирает…

– Ну так что же? В жизни всякое бывает. Умирают люди…

– Только вот в эпилоге он почему-то заявляется на празднество.

– Значит, ты что-то перепутала. Раз умер, значит, умер. Выкинешь его из сцены празднества. Словно праздник не может пройти без него.

– Есть еще некоторые…

– Если есть – правь. Не мне тебя учить.

Он смотрит на нее с нескрываемым раздражением и добавляет:

– И смотри – через день-два чтоб было готово. В понедельник начинаем новый роман.

– Длинный будет?

– Нет, коротенький. Страниц на пятьдесят.

– Роман на пятьдесят страниц? – удивляется незадачливая женщина.

– Ну, это лишь связующие страницы. Для основной плоти используем три старых рассказа и одну повесть.

– Но ведь там разные имена у героев!

– Имена! – выдыхает с досадой писатель. – Имена ты и сама в силах изменить. Важен человек, а не его имя. Какая разница – назову я его Сулё или Пулё, это ведь все тот же тип мелкого собственника-приспособленца.

Разумеется, я не стоял со свечкой, когда товарищ Такой-то диктовал свои произведения, и с дорогой душой готов признать, что в вышеприведенных сведениях, полученных из вторых рук, допущено определенное сгущение красок. Однако сами произведения, изданные и переизданные, налицо, и они свидетельствуют сами за себя.

Подобно халтурщику-ремесленнику, который в изобилии штампует брак, маниакальный изготовитель стилистического ширпотреба совершенно не заботится об истинной цели творчества. Вселенная ярких видений уже давно погасла в его голове – если когда-нибудь она там существовала. Носить или не носить в себе такую Вселенную – это решать богу. Будет ли она диковиннее и богаче или же проще и беднее – тоже божья забота. Но вот вложить в нее необходимую выразительность и правдивость – тут уж забота твоя. И ошибка – если таковая имеется – тоже только твоя. Серая змея не падает с неба. Она – наше порождение.