И вообще, о чем они говорили? Кажется, о Денисове, да-да, Таня утверждала, что Денисов верный, добрый человек, что одни люди разваливают жизнь, а такие, как Денисов, ее собирают, что у него талант, физиологический талант приятия жизни, и Тане перед ним стыдно, получается, что эти годы Денисов им обоим верно служил, а что видел в ответ? И Костя, кажется, багровел и говорил о Денисове гадости... Или опять шел не прерывавшийся все эти годы бесконечный разговор о науке, о каких-то встречах, расставаниях? Или в тот, последний раз она рассказала ему о том, что ее больше всего пугает, — параллельность! На работе и дома, в поступках и мыслях. Костя не сразу понял. Феномен параллельного человека, сказала Таня, у которого ничего не пересекается — работа и увлечения, формальные дела и истинные интересы. И что жить так, параллельно, когда понятия одной и другой жизни не путаются и не мешают друг другу, становится для многих естественным и привычным делом, как поезд, который катит себе по рельсам, и ничего, не сбивается с пути, никаких крушений, все в порядке. И что Костя незаметно для себя становится параллельным человеком. А когда он спросил, в чем это выражается, Таня ответила, да хотя бы в отношении к ней, ее жизни, которую он тоже попытался сделать параллельной, а Таня нет, не может, не хочет больше, не видит смысла, зачем, то есть как зачем, сказал он тогда, для твоего же блага, чтобы тебе же было удобнее. И тогда она, кажется, ответила, что не нужны ей удобства, а нужна правда. Но ты не права, сказал он, ты взрослая женщина, подумай о своих близких, а Таня сказала, что правота — страшная по беспощадности вещь, она не хочет быть правой, зачем ей быть правой, ей нужна правда. И чтобы можно было дышать...

А может быть, Таня ему и того хуже сказала в ответ на просьбу отложить разговор, на который в запасе у него было десять лет. Вероятно, она напомнила ему тот случай, над которым он столько потешался. В жаркое лето семьдесят второго года Цветков пришел к ним на Кисловский и не застал дома никого, кроме Тани. Костя провел у нее целый день, работал в кабинете Денисова, потом вечером зашел в Танину комнату, как он неоднократно с юмором утверждал, с некоторыми намерениями, и увидел, что Таня стоит у окна... За окном стлался низкий туман и пахло гарью, это даже у них, на Арбате! Горели торфяники под Москвой, горели леса, по стране надвигался неурожай, Таня повернулась к нему от окна. «Бедная Россия! — сказала она Косте. — Что же будет?» А Костя... он начал смеяться, потому что, наверное, это и впрямь выглядело глупо: отважившийся наконец мужчина и женщина, оплакивавшая то, что по ситуации смешно оплакивать... И потом всякий раз, когда Костя обнаруживал у нее излишек гражданских чувств, слишком большую горячность при обсуждении каких-то тревожных вопросов, он иронически восклицал, только для нее, это была их тайна, их шифр: «Бедная Россия!» — и Тане всякий раз делалось неприятно. Да, она ему и «бедную Россию» припомнила, и говорила что-то о равнодушии, о том, что сердце у него не болит, а он ей в ответ говорил обидные слова об ее инфантилизме, о том, что она не сняла с груди красный галстук и не снимет никогда, что она безнадежна в этом смысле. Да, безнадежна и горжусь, отвечала Таня. Ты не свободна, утверждал он, ты дитя своего времени, у тебя в ушах горны трубят, ты так и не переселилась из своей общей квартиры, говорил он зло, по тебе твои Фили плачут. А ты только собой занят, отвечала Таня, как бы быть поближе к центру, каждый из вас придумывает себе свой центр и норовит туда попасть, у тебя это твое место в науке, но даже для того, чтобы завоевать место в нашей новой, неясной науке, все равно необходимо приобщение к чему-то такому, что стоит и над этой наукой и над обыденной жизнью, разве нет? Ого, я воспитал в тебе философа с социальным уклоном, иронизировал он, кто бы мог подумать?..

И вот тут-то, наверное, она стала толковать о шалашах и о рае. Шалаши... какие-то Танины очередные околонаучные соображения, но дело не в них, нет. Вы, которые рветесь быть в центре, говорила Таня, вы же рветесь в рай, так вам кажется. Тут ударение на слове «рай» делать надобно. А ваш центр все равно не рай, ваш центр — борьба за престиж, жажда, чтобы тебя и все твое признали лучшим. А рай — это когда ты твердо убежден, что обрел лучшее на свете — лучшую на свете женщину, лучшую на свете работу, и тогда все равно, шалаш это или кооперативный дворец. Рай — это успокоение и безгрешность. Тут, конечно, Костя стал ей возражать, объясняя, как понимали рай древние, и язвил, что Таня, как всегда, по безграмотности все перепутала в слепой жажде его обидеть, а она в ответ...

Она в ответ много месяцев продумывала свои аргументы.

Или ничего этого Таня сказать ему не успела и все выглядело обычной бабьей обидой, тихой и униженной?.. Ни резких слов, ни взаимных оскорблений? Высокий уровень намеков, и только...

Кто знает, что там происходило на самом деле в тот вечер.

Когда Костя звонил, Таня вешала трубку. Но все равно продолжался изнурительный внутренний спор, нити не рвались. На самом деле это он пророс в ней — пророс глубоко, как опухоль! И нужна была операция.

...Оборвалось все неожиданно, то есть для того, чтобы неожиданность эта случилась, потребовалось около двух лет (Денисов оказался неплохим прогнозистом). Константин Дмитриевич Цветков женился, на ком — нет нужды спрашивать. И перестал звонить и, послушав Танин голос, вешать трубку, и перестал заходить к ним изредка в институт. Он исчез, словно переселился в другой город, исчез нарочито, по рабочим делам они, казалось бы, не могли не пересечься, однако же факт поразительный, не увиделись с тех пор ни разу, словно сам Константин Дмитриевич или кто-то за него тщательно следил за тем, чтобы они с Таней не встретились. Лишь однажды, спустя несколько лет, когда стало известно, что Денисов удостоен премии, в квартиру на Кисловском пришла телеграмма, подписанная двумя именами.

...Почему все обернулось именно так? Ответить на этот вопрос затруднительно, ибо никому не ведомы точные ответы на подобные вопросы. Нелегко ответить даже на более простой вопрос — почему у Тани в памяти все соединилось в одну цепочку, то есть почему все мелкие и мельчайшие из незаметных событий оказались впоследствии между собой связаны. Так же как, по-видимому, нелегко объяснить, почему именно Таня займется подробным рассмотрением проблемы фантомов (фантомов, то есть тех ненаписанных томов человеческой фантазии, которые кажутся нам порой более реальными, чем сама реальность, потому что утешают или страшат человека и оправдывают его глубочайшие заблуждения). Таня напишет о фантомах несколько книг, и ее назовут основоположницей науки о том, чего не существует на самом деле, но без чего существовать невозможно. Основоположницей... древнее, почти библейское слово! Впрочем, самой Татьяне Николаевне Денисовой, когда ее начнут так называть, оно будет казаться просто длинным и некрасивым.

Не так просто ответить и на последний вопрос: почему всему тому, что случилось, суждено было случиться именно в том году, а точнее, описываемой осенью, в сентябре, когда золотые листья, падая вниз, издавали шуршащий звук, быстрый и грустный, словно торопились проститься...