— Шайтан! Шайтан! — кричали персы.

— Теперь, хоть шайтане, хоть гайтане, [18] — насмешливо отвечали грузины, — вашему богатырю, что валяется на земле, как бурдюк, уже ничего не поможет!

Поверженного борца подняли и увели. Он был ошеломлен не столько ушибами, сколько выпавшим на его долю позором.

Стали вызывать победители, искали его, но не нашли: юноша замешался в толпу. Так и не удалось узнать его имени.

Пейкар-хан, насупив брови, поднялся с места и направился к своему шатру. Толпа растаяла, люди разошлись кто куда. Пейкар-хан весь тот день был не в духе, однако многолюдные толпы, собравшиеся на празднество, все же веселились и развлекались по-своему.

После обеда вельможи, как водится, прилегли отдохнуть, а когда зной спал, началась джигитовка.

Всадники разбились на две группы и выстроились на противоположных концах поли.

Кони волновались, чуя близость скачки; подняв хвосты, они горделиво изгибали шеи и беспокойно плясали на месте. Заслышав звуки зурны, они рванулись вперед, но всадники крепко подобрали поводья, чтоб не оказаться раньше времени на середине поля. Копи фыркали, прядали ушами, грызли удила, ноздри их широко раздувались, глаза сверкали.

Один из всадников вынесся вперед на своем Карабахе, ловко гарцуя подскакал к группе противников и, кинув одному из них вызов, с поразительной стремительностью умчался назад.

Противник понесся за ним и на всем скаку бросил ему вслед джирит. Однако первый всадник отбил его своим джиритом, перекинув его через голову.

Затем выехала в поле вторая пара, за нею третья — и так, не нарушая порядка, вступили в игру все остальные всадники.

Прекрасное было зрелище, когда всадники, уклоняясь от летящего вдогонку джирита, круто перегибались в седле то в одну, то в другую сторону, а иной раз ныряли под брюхо копя. А кони давно уже не нуждались ни в шпорах, ни в плети, они сами чутьем угадывали, что им надлежит делать. Всадникам было запрещено бросать дротики изо всей силы, а некоторым даже действовать правой рукой, и они играли только левой.

Абдушахиль не участвовал в соревновании.

Джигитовка кончилась. Всадники съехались и, выстроившись в ряд, дали передохнуть коням. Но вот снова раздались звуки зурны, всадники отпустили поводья, и кони с громким ржаньем понеслись вперед с легкостью джейранов.

Участникам состязания предстояло теперь пересечь поле в длину, до противоположного края, и затем, повернув копей скакать уже в одиночку, с тем чтобы сбить копьем золотую чашу, укрепленную на верхушке огромного платана. Эта чаша была предназначена в дар победителю.

Каждый из проносившихся мимо дерева всадников метнул по одному разу в цель, но сбить чашу никому не удалось: случалось, копье проносилось совсем возле чаши, а бывало и так, что взлетало выше платана.

Вдруг на поле показался какой-то всадник на вороном коне, мчавшийся с такой быстротой, что разглядеть его было невозможно; он еще издали метнул копье, попал в самую середину чаши, и она подскочила, сорвалась и, звеня, скользнула вниз.

Всадник подскакал к самому дереву, круто остановил коня, вздыбил его и на лету подхватил чашу, затем, пришпорив коня, помчался к тому краю поля, где стояли вельможи-грузины, — казалось, он хочет спешиться в знак уважения к ним, но разгоряченный безумной скачкой конь не слушался поводьев. Тогда всадник протянул чашу прямо с седла одному из вельмож и крикнул при этом:

— Да пошлет господь победу князю Макашвили во всех его делах!

Симон Макашвили выступил на несколько шагов вперед и взял из рук в руки чашу. В это самое мгновенье что-то сверкнуло в воздухе и, прежде чем Макашвили успел упасть, голова ею покатилась по земле.

Всадник повернул коня и умчался. Дрогнули от ужаса стар и млад. Мгновенье — и раздались крики:

— Баши-Ачук!

— Это Баши-Ачук!

Снарядили погоню, но было уже поздно.

Пейкар-хан пришел в ярость, накинулся с бранью на дозорных и тут же пообещал тысячу золотых тому, кто доставит голову Баши-Ачука.

В ту пору в Имерети вспыхнули волнения: имеретины призвали карталинского царя Вахтанга, известного под именем шаха Наваза, с тем что он возведет на престол Имерети своего сына Арчила.

Имеретинская знать приняла царственного гостя с большими почестями и щедрыми приношениями. Церетели превзошел своей расточительностью всех остальных вельмож, но все же сердце царя привлек не он, а князь Абашидзе, притом же не очень дорогой ценой: он подарил царю десять прекрасных девушек, и только!

— Пригодятся для подарков шаху! — сказал он.

И царю Вахтангу так понравился этот дар, что он уже не уделил никакого внимания даже самым ценным подношениям.

Больше всех огорчился и обиделся Церетели, искони соперничавший с Абашидзе.

Кико Бакридзе, улучив подходящую минуту, сказал князю, своему господину:

— Ваша слава и величие — слава и величие ваших рабов! Ваша мощь и победа — и наша победа, государь мой! И нельзя допускать, чтобы все мы стали посмешищем абашидзевской челяди! Подумать только! Царь, вернувшись в Кахети, помянет Абашидзе с большим уважением, чем Церетели! Это же смерть для нас!