Абдушахиль притаился за деревом. Раненая косуля подбежала прямехонько к девушке и с жалобным блеянием уткнулась мордочкой ей в колени. Девушка вздрогнула, огляделась и, убедившись, что поблизости никого не видно, извлекла из бедра косули стрелу, отшвырнула ее, затем, ухватив животное за рога, подвела к роднику, который пробивался рядом, обмыла почистила ей рану. Косуля подчинялась девушке, словно разумное существо, и прилегла у ее ног на здоровом боку, как бы говоря: «Делай со мною, что хочешь».

Девушка оторвала полоску от своего легкого покрывала и перевязала косуле рану.

Абдушахиль наблюдал за всем происходящим и удивлялся. «Не иначе, как богиня охоты», — подумал он и, поддавшись влечению сердца, тихонько подкрался к девушке.

Косуля первая учуяла чужака, вскочила в испуге, сделала несколько прыжков в сторону, но вдруг остановилась: нетрудно было понять, что косуля и охотника боится и девушку не хочет оставить одну. А девушка тоже вскочила, увидев рядом басурмана, вскрикнула пронзительно и мгновенье спустя упала без сознания на траву.

Абдушахиль бросился к ней, приподнял и долго пытался привести в чувство: он тормошил ее, растирал нос, мял уши, но девушка не приходила в себя; тогда он побежал к роднику, набрал в пригоршню воды и обрызгал девушку. Она открыла глаза.

— Не бойся! Я тебе — брат, ты мне сестра! — крикнул ей Абдушахиль. — Скажи только, кто ты и откуда, чтоб я мог отвести тебя к родным.

Девушка не в силах была вымолвить ни слова и только молча указала рукой на запад, где темнел лес, затем снова потеряла сознание.

Перс подхватил ее, точно ребенка, и, прижав к груди, понес наугад в ту сторону, куда она указала. Косуля, точно собака, бежала за ними; сделав два-три прыжка, она останавливалась и оглядывалась на отстающих спутников.

«Вот чудеса! Неспроста все это. Пойду-ка я за косулей, куда-нибудь она да выведет!»

Девушка понемногу пришла в себя. От богатырской груди Абдушахиля исходила теплая волна; сладостная дрожь пробежала по телу девушки: она впервые в жизни испытала это чувство. «Должно быть, мне только снится… — думала она. — Мне и раньше снилось что-то похожее, но это гораздо сильнее». Девушка затаила дыхание и снова закрыла глаза.

Абдушахиль — он был еще молод — тоже испытывал что-то странное; вглядываясь в ее лицо, он думал: «Это, верно, гурия, обещанная Магометом, и я живым иду в рай».

С каждым шагом сердце его колотилось все громче и чаще. Абдушахилю были уже ведомы утехи любви, но он никогда не испытывал того чувства, которое сейчас его волновало. Раньше наслаждалась только плоть, теперь плоть как бы замерла, только душа влекла его куда-то к заманчивой пропасти.

Так двигался он медленным шагом вперед, — вдруг среди леса показалось обнесенное каменной оградой здание.

Косуля подбежала к воротам, остановилась и заблеяла, Абдушахиль попытался открыть ворота ударом ноги, но они оказались на запоре. Он прислушался: ни звука.

Абдушахиль опустил свою драгоценную ношу на землю и решил обойти здание кругом. Когда он возвратился, на поляне не оказалось ни девушки, ни косули, ворота же как были, так и остались наглухо запертыми изнутри. Потрясенный исчезновением девушки, Абдушахиль долго стоял в ожидании чего-то, оглядывался по сторонам, трижды обошел ограду, но за нею не слышно было ни малейшего признака жизни. Тогда Абдушахиль сказал себе: «То, что предуготовано мне судьбой и что довелось однажды увидеть, — верю, меня не минует; я снова где-нибудь встречу эту девушку, но лучше все это сохранить в тайне».

Грустный, одурманенный переполнявшим его чувством возвратился он в Телави.

С того самого дня Абдушахиль потерял покой, сердце его охватило пламя любви; и чем больше протекало времени, тем сильнее оно разгоралось. Точно привороженный, бродил он вокруг Шуамтийского монастыря, немало ночей провел у знакомого родника, — по все было тщетно. Страсть — та страсть, которую воспевают на Востоке, — поглотила его всецело, он точно обезумел и стал избегать людей.

Друзья огорчались, видя Абдушахиля в таком расстройстве чувств, и пытались выведать причину, но он хранил свою тайну и объяснял свое состояние попросту болезнью.

Было уже поздно, давно отужинали. Али-Кули-хан полулежал на тахте, перебирая четки, и нетерпеливо поглядывал на дверь.

Дверь скрипнула, Тимсал-Мако просунула голову в щель, затем бесшумно вошла, и, остановившись перед ханом, низко ему поклонилась.

— А-а, это ты, Тимсал? Где же та женщина? — спросил он.

— Я пришла одна, — уныло ответила вдова.

— На что ты мне нужна без нее? — досадливо крикнул ей хан и присел на тахте. — Или, может, подарок мои не понравился? Мало ей, что ли?