— А кто сказал, что мы не пользуемся? Если бы не этот талисман, как могли бы грузины выжить среди стольких бедствий? С незапамятных времен бесчисленное множество врагов терзает наш маленький, с горсточку, народ. Но мы, слава богу, отбиваемся от них, и там, где падает сто или двести врагов, погибают всего один или два грузина, не больше, — и только те, над кем бессилен талисман. Ты думаешь, меня спасла сегодня моя красота? Нет, меня избавил от гибели этот1 талисман! — Девушка сняла с шеи обшитую кожей ладонку с частицей мощей, с которой никогда не расставалась, и показала ее персу.

Воин взглянул на ладонку и отступил на шаг… Помолчав, он спросил:

— Но ведь талисман был и у других, почему же он спас только тебя?

— Тому виной простая случайность: я заснула не поужинав, а другие отужинали, талисман же сохраняет силу, только если человек постится.

Перс с сомнением покачал головой.

— Не веришь? Давай испытаем на деле! — убеждала его девушка. — Чего же проще! Возьми повесь себе на грудь, а мне дай свою шашку, я полосну тебя что есть силы, — и увидишь, шашка тебя даже не оцарапает!

Перс усмехнулся.

— Еще что придумала! А вдруг случайно возьмет да разрежет?! Хм… К тому же я вчера поужинал до отвала! Да и не так я молод, чтобы ты могла меня провести, давно уже сменил молочные зубы!

— Думаешь, обманываю? Сомневаешься? Так попробуй на мне: ударь что есть мочи, не жалей, — увидишь, твоя шашка рассечет только платье.

Девушка прилегла на камень, положила ладонку себе на грудь; перс хотел испытать ее, вынул шашку из ножон, размахнулся, — но девушка даже не дрогнула, только промолвила, усмехнувшись:

— Я же сказала, что шашка твоя не причинит мне никакого вреда.

Перс убедился, что девушка не шутит; горя желанием овладеть чудесным талисманом, он снова замахнулся что есть силы… — разрубленная надвое девушка свалилась на землю.

Вздрогнул обманутый воин, хлопнул себя по лбу:

— Одурачила меня, несчастная!

Он сокрушенно покачал головой, кинул растерянный взгляд на бездыханное тело и, сунув клинок в ножны, двинулся дальше.

В эту минуту над разоренным и поруганным монастырем, полыхая, взметнулось к небу необычайной силы пламя…

Когда весть об этом горестном событии долетела до Телави и окрестных селений, люди взволновались до глубины души. Но кто дерзнул бы открыто выразить свою скорбь?..

Только враги и предатели Грузии не печалились и, разумеется, ликовали неверные, — за исключением одного: узнав о. том, что произошло, человек этот как безумный вскочил на коня и помчался в Шуамта. Это был Абдушахиль.

Подъехав, он увидел сгоревший дотла монастырь; кругом было безлюдно, царила могильная тишина.

Глубокая печаль овладела Абдушахилем, и впервые в душе его мелькнуло сомнение: «Аллах, аллах, неужели тебе и в самом деле нужны такие жертвы? И что за доблесть истреблять беспомощных, беззащитных женщин и детей?

Христиане этого не делают… Даже разбойники и то избегают. За эти два-три года не счесть, сколько семей они разорили, и магометан и своих же грузин, — но разве кто-нибудь позволил себе тронуть беззащитных детей и женщин?» Погруженный в эти размышления, Абдушахиль миновал просторный монастырский двор и остановился вдруг возле липы: взгляд его упал на мертвое тело девушки. Абдушахиль вскрикнул страшным голосом, зашатался и упал бы, если б не прислонился к дереву. Долго стоял он безмолвно. Наконец, пришел в себя и, не отрывая взгляда от покойницы, произнес с отчаянием:

— Чем провинился я перед тобой, аллах, почему явь обратил ты вдруг в сон? Того ли я ждал? Нет ее! Исчезла! Развеялась моя мечта! Но ничто в мире не сотрет того, что однажды с такой силон запечатлелось в моем сердце! Если я потерял ее живую, хоть мертвая — она моя!

Абдушахиль поднял разрубленное надвое тело девушки, прижал его к груди и двинулся туда, откуда еще так недавно нес ее живую… Но как не похож был этот путь на тот, давешний! Тогда над ним, опьяненным счастьем, раскрывались небеса, — теперь он задыхался от скорби, и казалось, земля вот-вот разверзнется у него под ногами.

Он опустил свою ношу у родника. Долго глядел он на погибшую девушку, и слезы градом катились по его лицу; потом вырыл близ родника могилу и, тайно схоронив свое сокровище, выровнял края могилы.

С этого дня Абдушахиль часто, очень часто приходил к роднику и, не смыкая глаз, проводил ночи у дорогой ему могилы.

Однажды в ясную, лунную ночь Абдушахиль, как обычно, полулежал у могилы, уйдя в свои сладостные воспоминания и мечты, как вдруг поблизости послышался шорох. Абдушахиль обернулся, из уст его вырвался крик, он вскочил, отшатнулся и, отступив на несколько шагов, невольно сжал рукою кинжал… но тут же замер и словно онемел: перед ним стояла та, которую он так горестно оплакивал.