– Будь с ним настороже, Равенна. Он более не мальчишка. – Гранья притихла.

Равенна, нахмурившись, раскладывала песочное печенье на блюдо.

– Итак, что ты будешь делать завтра, дитя, и на следующий день, и еще на следующий день? – Вот какой вопрос я тебе задавала.

– Возможно, дам объявление, – отвечала Равенна, подхватывая с огня закипевший чайник. – Да, именно так я и поступлю когда-нибудь. Дам объявление о том, что хочу занять место гувернантки или продавщицы. Что, если я займусь продажей ботинок?

Равенна подняла бровь. Возвратившись из Англии, она первым же делом сняла ботинки, и расхаживала по дому только босиком, как самая обычная девица, чего в Веймут-Хэмпстеде ей, конечно, не позволяли.

– Если ты будешь продавать ботинки, тогда я пойду плясать на кейли [28] . – С хриплым старушечьим смехом Гранья потерла поврежденные временем колени.

Рассмеявшаяся Равенна пролила воду мимо заварного чайника на поднос.

– Но, деточка, разве ты никогда не думала серьезно о своем будущем? – старческий голос дребезжал, выражая самую настоящую озабоченность.

Неуверенность и тревога проступили в глазах Равенны. Как и Гранья, она прекрасно знала, что нужно что-то делать в жизни, но ей даже в голову не приходило снова оставить Гранью, потому что старая бабушка явно не дожила бы до ее нового возвращения. К тому же она действительно намеревалась кое-что предпринять, причем очень серьезное, хотя мало рассчитывала на успех. В жестоком одиночестве школы она привыкла жить в придуманном им мире. Фантазия населяла его прекрасными принцессами, рыцарями, драконами и чародеями. Записывать свои приключения там она начала лет в шестнадцать, и теперь не хотела оставлять это дело. Равенна мечтала опубликовать книгу, но хорошо понимала, что дублинские издатели согласились бы иметь с ней дело только в том случае если бы она была мужчиной. Гордость не позволяла ей ставить под своей работой чужое имя. К тому же ее раздражала сама мысль о том, что к повествованию, рассказанному мужчиной, могут отнестись лучше лишь потому, что автор принадлежит к сильному полу. Она полагала, что литературное произведение следует судить по качеству, а не по половой принадлежности сочинителя.

– Ты не ответила мне, детка.

Равенна поглядела на Гранью. Боясь говорить вслух о том, что могло остаться просто мечтой, она пробормотала:

– Я же сказала тебе. Скорей всего я отправлюсь в Дублин и дам объявление.

– И когда ты намереваешься это сделать? – сидевшая в кресле с прямой спинкой Гранья опиралась на свою терновую палку, – старым костям ее было неудобно на потертой обивке сиденья.

Равенна ощутила острую боль. Как это горько – понимать, что любимый тобой человек приближается к пределу своих дней. Гранья прожила долгую жизнь, и лишь небольшая часть ее была известна Равенне.

– Я не планировала отправляться так скоро. Или ты выгоняешь меня? – поддразнила она старуху.

– Нет, детка, просто… – Гранья умолкла.

– Что просто? У нас трудности с деньгами? Если так, то я немедленно найду работу. Но тогда обещай мне, что поедешь в Дублин вместе со мной.

– Дитя мое, я думаю не о работе. Ты стала взрослой женщиной. Пора замуж… заводить собственную семью. Об этом ты думала?

– Да. – Равенна отвернулась в сторону. В своих выдуманных повестях о рыцарях и принцессах она часто думала о браке. Но там эти мысли не относились к ней самой, ибо сама она до сих пор никого не любила, хотя сказочные повествования позволяли мечтать об истинной любви – и ни о чем другом.

– И что же ты думала, детка? – прикрытые бельмами глаза Граньи были обращены к внучке, рука, опиравшаяся на терновую палку, тряслась.

– Пока я еще не собираюсь выходить замуж. Я просто вернулась домой. – Равенна надеялась, что с этой темой покончено. Ей не хотелось вдаваться в подробности. Могло всплыть имя Малахии, и ей не хотелось расстраивать Гранью из-за пустяков. Она и сама прекрасно понимала теперь, что думать о свадьбе с Малахией абсурдно. Теперь она уже практически не знала его. Он действительно стал мужчиной, и с ним придется знакомиться заново. Но когда речь заходила о свадьбе, в голову ей мог прийти лишь Малахия. Она не могла представить себя с кем-нибудь другим – ибо просто не знала никого другого. И все же ничто не требовало, чтобы она уже сейчас думала о браке. Напротив, она не собиралась выходить замуж, пока не полюбит. Ведь она воспитана в Веймут-хэмпстедской школе и достаточно долго протирала дырки на локтях рядом с дочерьми пэров, чтобы понимать, какую малую роль играет любовь в определении того, кто годится в мужья. Тем не менее с ней все будет иначе. Она выйдет только за любимого. Ну, а если ей не суждено встретиться с ним, значит, она сойдет в могилу старой девой.

– Да, ты только что вернулась домой, но мы уже говорим о Дублине. Ты не можешь ехать туда одна, – настаивала Гранья. – Тебе необходимо выйти замуж.

– Но я никуда не тороплюсь, Гранья. До тех пор, пока… пока есть серьезные причины, чтобы оставаться здесь. – Губы Равенны напряглись, она отлила чай из ржавой оловянной посудины. При всем своем великолепном воспитании чай она заваривала на собственный манер: наливала воду и сыпала в нее чай… Пусть они подавятся, проклятые англичанки.

– Ты хочешь сказать, детка, что останешься здесь до тех пор, пока я не умру? Если так, глупо попусту тратить время. – Откашлявшись, Гранья опустила корявую руку на кошку, устроившуюся у нее на коленях. За годы отсутствия Равенны, похоже, новое поколение кошек переселилось в кресла Граньи.

Равенна погладила полосатую Зельду, все еще ходившую у бабушки в любимицах, и подумала, не суждено ли ей самой быть неким подобием Граньи… жить в крохотном домишке, среди кошек, рассказывать сказки местным детишкам. И удостоиться звания ведьмы. Гранья вдруг ткнула в ее сторону изогнутым пальцем.

– Равенна, я еще поживу. До тех пор, пока ты не выйдешь замуж и о тебе будет кому позаботиться. В этом не сомневайся. Мать твою я подвела, но дочь ее может быть спокойна.

– Ты не подвела мать, – негромко ответила Равенна. – Она любила отца, я знаю это.