Тревельян как старший скакал впереди. Алый сюртук помогал остальным следовать за ним, пытавшимся догнать собак, и вдруг он резко остановил своего коня.

Склонившись, он снял со сломанной ветки куста длинную атласную ленту для волос. Усмехнувшись, он крикнул своим спутникам:

– Все вы дураки! Это никакая не лиса. Проклятые псы потеряли след, они гонятся за девицей.

От удивления лорд Чешэм едва не поднял коня на дыбы.

– Почему вы так решили, Тревельян?

Стиснув алую ленту, Ниалл ударил плетью коня.

– Посмотрите на тропу, Чешэм. И помолитесь, чтобы мы не опоздали.

Лорд Чешэм опустил взгляд. На тропе были рассыпаны свежесорванные раздавленные фиалки.

Равенна бежала, пока сердце не заколотилось в груди, а легкие не потребовали отдыха. В боку ее, между ребер, казалось, застрял гвоздь. Она бежала и бежала вперед, пока шиповник в кровь не разодрал ее ноги, но тем не менее никак не могла оторваться от преследовавшей ее своры. Лай сделался истеричным. Если она пересекла лисий след, кровожадные псы разорвут ее в клочья, прежде чем хозяин успеет остановить их. Ну, а если это не так, если собаки почему-то преследуют именно ее, быстрые ноги не помогут. Она обречена.

«Я вам не лиса, проклятые шавки!» – думала она, понимая теперь, как чувствует себя лиса, в ужасе спасающаяся от своры собак, одержимых желанием растерзать ее: юбки ее цеплялись за шипы, нога, попав в ямку, подвернулась. Распрямившись, она побежала снова – но собаки были быстрее ее.

Ветви хлестали Равенну по лицу, впивались в одежду. Глазами она искала какой-нибудь ориентир, но знакомый ей с детства лес успел измениться. Она даже не знала, в какой стороне искать ближайший коттедж.

Лай становился громче и яростней. Первая гончая, сука, цапнула Равенну за ногу. Девушка с визгом попыталась влезть на дуб, однако умение лазать по деревьям давно уступило место куда менее полезным наукам, таким как вышивание и умение подавать чай. Равенна подпрыгнула, хорошенько уцепилась за нижнюю ветвь, но тяжелые юбки мешали ей упереться ногами в дерево. Гончие стаей выскочили на поляну. Не выпуская из рук ветви, Равенна брыкнула ногой, чтобы отогнать собак. Еще секунда – ей нужна была только единственная драгоценная секунда, – и она окажется на дереве.

Задыхаясь, она забросила вверх ноги, стремясь зацепиться за толстую дубовую ветвь. Псы прыгали, хватали зубами ее юбки. Две собаки, вцепившись в платье, повисли на нем, потянув Равенну вниз. Их примеру последовали другие. Все, не спастись. Руки ее разжались, выпустив ветвь. Равенна с криком упала посреди своры.

– Назад! Все назад! – услыхала она жесткий мужской голос, донесшийся откуда-то сверху.

Но было поздно. Прикрыв лицо ладонями, она принялась ждать, когда первая слюнявая пасть вцепится в нее.

Собаки окружили Равенну, они толкали ее, ударяли хвостами, обнюхивали, но не кусали. Короткий приказ хозяина успел превратить взбесившуюся свору в ручных собак.

Ошеломленная Равенна попыталась перевести дух. Откуда-то появилась рука, учтиво помогая ей подняться на ноги. Вокруг собрались шесть всадников, однако затуманенные слезами и страхом глаза не видели их. Наконец, отбросив с лица густую черную прядь, она поглядела на стоявшего перед ней мужчину. Равенна словно ощутила удар молнии: конечно же, перед ней сам Тревельян, лишь он один во всем графстве держал охотничьих псов. Граф постарел, – она помнила его другим, – оставаясь тем не менее ловким и во всем соответствующим облику властелина… Он тоже узнал ее. Оба не изменились с того дня, когда она забралась в его спальню: дитя превратилось в женщину, а светлые некогда волосы Тревельяна припудрила седина.

– Равенна.

Хриплый шепот застал девушку врасплох. В шелесте звуков, сложившихся в ее имя, угадывалось непонятное чувство, и какое-то мгновение, несколько секунд, она могла только глядеть на Ниалла, как мошка, запутавшаяся в тенетах этого паучьего взгляда.

– Что ты делаешь одна в лесу? – спросил он.

– Я… я… – В душе Равенны внезапно закипел гнев. Свой долг Тревельяну она уже выплатила. Теперь она уже ничего не должна ему. Пусть он и правитель графства, пусть остальные смотрят на него со страхом. Пусть не ждет этого от нее, – настолько велико было ее презрение. – Эти звери могли убить меня, – указала она на несколько дюжин собак, крутившихся возле нее.

– Какая ненависть в этих глазах! – мрачная улыбка внезапно изогнула губы Тревельяна.

Равенна потупилась. Она не хотела обнаружить перед Тревельяном ненависть к нему. Узнав об этом чувстве, граф получал слишком большую власть над ней, а этого она не хотела.

Девушка поглядела на Тревельяна сквозь упавшие на лицо волосы. При всей своей ненависти к этому человеку она больше не боится его. Перед ней не ужасный вурдалак, напомнила она себе, а существо из плоти и крови, человек, наделенный всеми слабостями и ранимостью, присущей нашему роду. Озадаченная, она вновь поглядела на него с новым страхом, с которым еще не была знакома… и страх этот становился все сильнее с каждым взглядом на графа. Тревельян запомнился ей стариком. Теперь же, оставаясь на двадцать лет старше, он почему-то не казался девушке старым. Она преобразилась, став из девчонки женщиной, способной желать и поступать, руководствуясь собственной волей, но изменившимся казался граф. Она не могла отделаться от странной мысли: оказывается, Тревельян – красавец… Ее чрезвычайно смущало и то, что тогда, девчонкой, она непонятно почему не заметила пронзительный взгляд этих бледно-голубых глаз и того, как хороши эти жесткие губы. Он всего только мужчина. Но взгляд его отчего-то вселял в нее теперь большую тревогу, чем в тот день, когда она была поймана в его спальне.

Его холодные глаза обратились к ее одежде. Занявшись стиркой, Равенна одела грубую полотняную блузу и синюю шерстяную юбку с передником. Дешевая блузка была теперь разодрана с одной стороны, открывая часть плеча. Фартук давно исчез, а подол юбки был изодран собачьими зубами, шипами и ветками, цеплявшимися во время ее бегства, и перепачкан грязью.

Взгляд графа опустился к босым ногам Равенны. Она показалась себе застигнутой врасплох уличной девчонкой. Вне сомнения, с его точки зрения она и осталась ею. Веймут-хэмпстедская школа для благородных девиц не справилась с ее воспитанием, и Равенна не знала, радоваться этому или печалиться.