Откинув голову на спинку, он попытался успокоиться. Чертова девка, распутница, он понял это, еще когда поймал ее на воровстве в собственной спальне. Он надеялся, что английская школа укротит ее… В конце концов, она действительно приобрела там кое-какие манеры, что было заметно в тот вечер за столом. Однако он знал, что надеждам его не суждено исполниться. Если кто из женщин Лира и может носиться под дождем в одной ночной рубашке, так это именно она, внучка ведьмы.

Подавив тяжелый вздох, Ниалл попытался оценить состояние пострадавшей, стараясь изо всех сил забыть, какой была она, прежде чем он укрыл ее своим пальто… Эти груди, вздымавшиеся с каждым вздохом, влажную ткань, прилипшую между бедер, темный соблазнительный треугольник, прятавшийся под маленькой вуалью… Черт побери! Он постарался совсем выбросить все это из головы.

Все кости были целы. Уверившись в этом, он обратил внимание на маленькую красную ссадину на лбу. Других ран не было видно; вне сомнения, одна из лошадей задела девушку подковой. Когда Ниалл прикоснулся к ране, Равенна застонала; усмотрев в этом добрый знак, он решил, что повреждение не слишком серьезно.

Экипаж грохотал по старому подъемному мосту и въезжал в бейли. Девушка привалилась к нему. Ниалл поглядел на ее алый рот, на губы, раздвинувшиеся во сне. Обмякнув в его руках, она спала как принцесса, дожидающаяся поцелуя.

Конечно же, это могла быть только Равенна, и не потому, что среди обитателей Лира немногие кроме нее были способны на непредсказуемые поступки, но потому, что судьба сводила их, хотел он того или нет. В гейс он не верил и никогда не поверит. И все же в подобные мгновения Тревельян начинал допускать то, что в Лире могут действовать странные силы.

– «И в небе и в земле сокрыто больше, чем снится вашей мудрости, Горацио» [40] , – шепнул он, обращаясь к безмолвной девушке.

Откинув назад голову, он расхохотался. Его одолела минутная слабость, но это ничего не значит. Как современный человек, он будет отрицать этот дурацкий гейс до самого конца. Он не покорится. Во всем Соединенном Королевстве нет женщины настолько прекрасной, чтобы он стал добиваться ее любви, и эта раненая бесстыжая замарашка не может вдохновить его на подобное.

В злобном ликовании Тревельян швырнул перчатку богам.

Равенне снился Малахия. Она покоилась на ложе из розовых лепестков, мягком, словно шелковые подушки, а друг детства стоял над нею, наблюдая за ее сном.

– Вы пей это, – шепнул он. – Доктор прописал тебе опий, чтобы не болела голова. Выпей еще.

Приподнявшись на локте, она взяла тяжелый серебряный кубок. Равенна подумала, что Малахии подобный сосуд принадлежать не может, однако несуразности сна ее не смущали.

– А теперь отдохни, – велел он с куда более утонченным произношением, чем то, которое она помнила.

Спина ее ощущала подушки, поначалу показавшиеся розовыми лепестками. Малахия все еще наблюдал за ней, сидя возле ее постели. Он единственный друг ее прошлого и настоящего. В школе она держалась за его дружбу, как дитя за старую тряпичную куклу. Он изменился, но теперь, ощущая его присутствие, она была рада тому, что этот Малахия не похож на того, каким он был на скалах.

Он взял кубок, приблизившись головой… близко, так близко к ней.

И внезапно поцелуй, которого она не хотела там, на утесах, сделался столь желанным. Забытые сны об этом мужчине возвратились к ней, Равенне захотелось ощутить эти жесткие губы своими губами… захотелось, чтобы сильная ласковая рука провела по ее спине и, опустившись на талию, прижала ее к себе. Перо ее повествовало о нежной любви, но в мечтах Равенны она пылала как пламя, которого не могла погасить кроткая невинность.

Ей нужен был только ласковый поцелуй. Но именно от того самого мужчины?

Неужели именно. Малахия для нее тот самый? Ну, а если нет, то разве в Лире может найтись другой человек?

Она взглянула в его лицо, удивилась чертам, которых прежде как бы не замечала. Но они были приятны и свидетельствовали о сильном характере. В них было нечто притягательное.

Это был не тот Малахия, которого она помнила. Внешне сделавшись мужчиной, там, на утесах, он говорил как дитя. Он занес на нее руку… Но тот Малахия, который сейчас находился перед ней, никогда не сделал бы этого. В глазах его была мудрость. Перед ней был истинный мужчина, человек абсолютно зрелый. Такой, каким Малахия, как ни жаль, еще не стал.

Из дымки навеянного дурманом сна она протянула руку и прикоснулась к его щеке… Гладкой и теплой.

Он следил за ней, не шевелясь. И быть может, потому, что он не двигался и не заставлял ее делать такое, к чему она не была готова, она обнаружила, что вдруг покорилась порыву. Обняв его слабой рукой, она приподнялась и припала к его губам.

Реакция его была ей приятна. Тело сделалось жестким, не желавшие поцелуя губы окаменели, но припав к ним ртом, покоряясь приливу страсти, она растопила его как сосульку весеннее солнце. После долгой, едва ли не мучительной паузы восхитительная ладонь его взлохматила ее волосы, и поцелуй сделался еще более сладостным; ее восхищала собственная власть над этими губами, превратившая их из холодного камня в пылающую желанием теплую плоть, позволявшую ему пить из ее губ.