Наш маневр удался.

На перекрестке мы свернули за угол и поплелись дальше. Еще пару кварталов молчали, боясь поверить, что оторвались. Потом я с шумом выпустил из груди воздух и только тогда понял, что шел затаив дыхание.

Дойдя до Шестнадцатой, мы повернули к Мишн-стрит. Вообще-то в два часа субботней ночи в этом районе довольно стремно, но только не сегодня. Вокруг все те же, теперь чуть ли не родные нарки, алкаши, проститутки и пушеры. Нет ни копов с дубинками, ни слезоточивого газа.

— Фу-у! — выдохнул я, наслаждаясь прохладным ночным воздухом. — По кофе?

— Нет, — ответила Энджи. — Ничего не хочу, только домой. Кофе потом.

— Угу, — согласился я. Энджи жила в Хейес-Вэлли. Я проголосовал проезжающему мимо такси (свершилось маленькое чудо: поймать такси в Сан-Франциско почти невозможно, особенно когда нужно позарез).

— У тебя денег до дома хватит? — спросил я Энджи.

— Да, — ответила она. Водитель недовольно покосился на нас, и я открыл заднюю дверь, чтобы он не укатил прочь.

— Спокойной ночи, — сказал я.

Энджи обхватила меня руками за шею, притянула к себе и крепко поцеловала в губы — не эротично, но как-то по-особенному интимно.

— Спокойной ночи, — шепнула она мне на ухо и легко запорхнула в такси.

Я тоже отправился домой. У меня кружилась голова, слезились глаза, а душу мою терзала совесть за то, что я бросил братьев-икснетовцев на произвол судьбы, ДНБ и полиции Сан-Франциско.

В понедельник утром вместо мисс Галвез за ее столом сидел Фред Бенсон.

— Мисс Галвез больше не будет преподавать у вас, — объявил он, когда мы расселись по местам. В его голосе звучала хорошо знакомая мне самодовольная нотка. По наитию я обернулся к Чарльзу. Тот сиял, как надраенный медный таз.

Я поднял руку.

— Почему?

— Правила учебной части запрещают обсуждать персональные дела школьных работников со всеми, кроме них самих и дисциплинарного комитета, — ответил Бенсон с видимым злорадством.

— Сегодня мы начинаем изучать новый раздел о национальной безопасности. В ваших компьютерах уже есть новые тексты. Пожалуйста, откройте их на первой странице.

На заглавной странице красовался логотип ДНБ, а под ним значилась тема нового урока: «ЧТО ДОЛЖЕН ЗНАТЬ КАЖДЫЙ АМЕРИКАНЕЦ О НАЦИОНАЛЬНОЙ БЕЗОПАСНОСТИ».

Мне захотелось грохнуть свой ноут об пол.

Я договорился с Энджи встретиться после уроков в кафешке неподалеку от ее дома. В вагоне метро мне выпало сидеть между двумя мужиками в галстуках, и оба держали перед собой номера «Сан-Франциско кроникл», раскрытые на странице, посвященной подведению «печальных итогов» ночных «бесчинств юнцов» в Мишн-Долорес парке. Мужики сокрушенно цокали языками и удивленно покачивали головами. Потом один сказал другому через меня:

— Мозги у них прополосканы, что ли? По-моему, мы в их возрасте не были такими отморозками!

Я встал и пересел на другое место.

— Они настоящие шлюхи! — возмущенно выпалила Энджи. — Да нет, такое сравнение оскорбительно для всех честных, трудящихся шлюх. Они… они подстилки!

Мы оба посмотрели на стопку газет, которые купили по пути в кафе. Все они напечатали «репортажи» о тусовке в парке Долорес, и все как одна изобразили ее оргией, устроенной пьяной, обкурившейся молодежью, которая в наркотическом умопомрачении потом напала на блюстителей порядка. «Ю-Эс-Эй Тудей» даже подсчитала убытки, нанесенные «бесчинствами» городскому бюджету, включив в них стоимость очистки парка от осадков слезоточивого газа, потерянные рабочие часы в результате резкого обострения и увеличения случаев астматических заболеваний, отчего в больничных приемных отделениях выстроились многодневные очереди; а также издержки, связанные с арестом и содержанием восьмисот «правонарушителей».

Ни одна из газет не опубликовала оценку событий прошедшей ночи с нашей стороны.

— Зато в икснете правда восторжествовала, — сказал я и стал показывать Энджи скопированные мной на мобильник блоги, видео и фото. Они представляли собой прямые свидетельства из первых рук тех, кто подвергся обработке газом и избиению полицейскими дубинками. На видео мы все танцевали, веселились, мирно произносили политические речи, скандировали «Свободу!», а Труди Ду со сцены называла нас единственным поколением, способным на борьбу за свои права.

— Надо, чтобы все люди знали об этом, — сказала Энджи.

— Угу, — безнадежно промычал я. — Держи карман шире.

— Ты думаешь, газеты никогда не напишут правду?

— Ты же сама говорила, что они шлюхи.

— Да, но шлюхи продают себя за деньги. Газеты тоже продавались бы лучше, если бы в них развернулась полемика. Сейчас они только обвиняют, а полемика заинтересует гораздо больше читателей.

— Хорошо, согласен. Тогда почему же они этого не делают? Пойми, репортеров не заставишь залезть в интернетовские блоги, и где уж им регулярно отслеживать икснет! Это вообще, надо сказать, сеть не для взрослых.