Шрифт:
— Это мой ничтожный дар кагану Святослябу, да будет он властвовать в Урусии вечно!
Летко Волчий Хвост почтительно принял подарок, потом передал его Ставру.
Вскоре явился свету еще один клинок, разве что чуть уступающий первому по красоте. Им Хаджи-Хасан одарил русского посла.
Ставр тоже не был обойден подарком — кинжал из дамасского булата богатырь прицепил к своему боевому поясу.
А в это время поодаль от Хасанова шатра в толпе людской стоял Умаш. Он переоделся в платье персидского воина, чтобы быть неузнанным. Дорого бы он дал всякому, кто передал бы ему разговор русского посла Ашин Летко с Хаджи-Хасаном. Но это не дано было даже иудейскому купцу Исааку, который, приняв послание и золотой дар Харук-хана, развел руками и сказал:
— Сила — в богатстве! А я не так богат, как почтенный Хаджи Хасан. И куда нам обоим до богатств кагана Урусии. А тайнами владеет сильный. Чтоб узнать тайное, надо быть таким же сильным, как каган Свя... — и, встретив гневный взгляд хазарина, потянувшегося к кинжалу, добавил поспешно: — Но я попробую. Может быть, адонай [60] поможет мне!
Глава пятая
Врачевание по-варварски
Печенежская стрела глубоко ранила молодую женщину. Малуша долго не приходила в себя после памятного боя на поляне близ селища Будятина. Тогда знахарка Рубаниха извлекла наконечник из груди лады княжеской, целебным питьем, травами и наговорами остановила бьющую из раны горячую кровь.
60
Адонай (др.-евр.) — то же, что и русское «господь».
На следующий день сотский Мина, по велению князя Святослава, привез в Будятино греческого лекаря Демида Комнина. Тот осмотрел больную, отшатнулся в ужасе.
— Ка-ак?! Как можно накладывать на свежую рану грязную траву? Плоть загноится, и архонтесса погибнет. Дикость и темнота!
Но бабку Рубаниху не так-то просто было напугать или унизить. Привыкнув к почитанию не только со стороны смердов, но и сильных мира сего, знахарка остро глянула в горящие глаза ученого грека и заявила:
— Много ты понимаешь в ранах, басурман. Шел бы лутче понос лечить-пользовать своему кудеснику Креста. Он, сказывают, больно им мается.
— Что?! — взревел княжеский лекарь, воспитанный на книгах великого Гиппократа [61] . — Я умею приготовить тысячу лекарств, которые излечивают от всех болезней!
— А тут тысячи и не надобно, — резонно заметила старуха. — Тут рана от стрелы печенежской, а не медвежья болесть.
Грек вдруг замолчал: он решил не продолжать бессмысленный, с его точки зрения, научный диспут. Махнул на варварку рукой и, осторожными пальцами сняв повязку, обнажил рану.
— Как же так? — ахнул он. — Если рана вчерашняя, то...
61
Гиппократ — древнегреческий врач (V—IV вв. до н. э.).
Его, опытного врача, поразило, что разрыв, сделанный железом на теле, не только не гноился, но и стал уже присыхать. Причем рана не была сшита, что бы он сам сделал в первую очередь. Грек поднял ошарашенное лицо на русскую колдунью — так он про себя ее окрестил — и спросил дрожащим голосом:
— А где же наконечник стрелы? В груди остался?
— Пошто железо в грудях таскать? — презрительно ответила разобиженная бабка Рубаниха и бросила на стол обрубок остро отточенного металла. Грек схватил его, поднес к глазам:
— Чист! Ты смыла с него кровь!
— Вот еще чего удумал, — скривила сухие губы знахарка.
— Насколько глубока рана? — спросил уже спокойнее ученый лекарь. Теперь он и сам видел — подобная блестящая операция ему лично вряд ли бы удалась: здесь применен неведомый ему способ лечения, и Демиду теперь страстно хотелось его узнать. Но для этого надо было примириться со странной старухой, от которой исходил приятный запах лесных трав. Грек отметил, что светло-голубые глаза русской дикарки ни разу не вспыхнули злобой на его несправедливые упреки, и он нутром носителя добра, последователя многих поколений греческих врачей увидел в варварке такого же, как и он сам, целителя. И поэтому вопрос свой Демид повторил более мягко и доверительно.
Ведунья, уловив перемену в голосе важного иноземца, сказала:
— В середке была. На три вершка вошла стрела в живую плоть.
В черных огромных глазах грека мелькнуло недоверие.
— Так-так, милок. Ты уж не сумлевайся.
Княжеский лекарь пощупал пульс раненой, приложил ладонь к ее лбу. Он снова изумленно покачал головой, встал и заявил сотскому:
— Мне здесь делать нечего. Архонтесса будет жить. Она скоро поправится.
— Э нет! — сурово нахмурился обычно безмятежно-веселый Мина. — Князь повелел до излечения быть тебе при болярыне Малуше. Так што сполняй приказ и нишкни. Понял? Иначе — голова с плеч! Лечи!
— Могу дать только порошки, чтоб жар снять.
— Ну и давай!
— Нет, милок, — решительно вмешалась бабка Рубаниха. — Жар невелик, и три дня сымать его нельзя!
Грек опять живо обернулся к ней, но спорить на этот раз не стал...
— А вы, милочки, ежели не хотите беды, дак ступайте отселева! — И, увидев, что Мина и его воины не собираются исполнить ее требование, воздела вдруг сухие ладони над головой и замогильным голосом стала вещать: — О-о, чуры русалочьи! О-о, матери-роженицы! О-о, лешие и домовые...