– Выпьешь, дорогая?

– Да, пожалуй, – ответила она спокойно, автоматически продолжая кромсать чеснок. – Джин с тоником, и побольше.

Ей хотелось, чтобы он исчез. Казалось, что, если он еще раз дотронется до нее, она закричит. Когда он протянул ей стакан, она даже не смогла взять его.

– Поставь рядом, – сказала она, с трудом сдерживаясь. – У меня руки пахнут чесноком. – Запах другой женщины въелся в его кожу, был под ногтями, его нельзя было смыть даже мылом или лосьоном; он угадывался безошибочно. Эти длинные, тонкие пальцы, они ласкали лоно другой женщины… опять.

После пары коктейлей Элизабет, сев ужинать с Симоном, уже могла спокойно беседовать с ним. Она слушала, как он бубнил что-то насчет дебатов, которые шли почти целый день. Если то, что он говорит, – правда, подумала она, то когда же он успел, черт возьми, переспать с кем-то? Конечно, он лжет. Что ж, в следующий раз она поймает его на этом. Она проследит за этими чертовыми дебатами по телевизору и проверит, был он там или нет. Наблюдая, как он бессовестно лжет, смакуя телячьи котлеты, она почувствовала, что ее сковывает холод. Да, подумала она, после секса ты всегда голоден.

Остаток вечера Элизабет умело скрывала свои истинные чувства за фасадом супружеского участия. Когда Симон сказал, что устал и хочет пораньше лечь спать, она с готовностью согласилась. И вот сейчас, прислушиваясь к его дыханию, она вдруг почувствовала непреодолимое желание подвергнуть его испытанию. Она тесно прижалась к нему и обняла, нежно погладив его грудь. Он тут же проснулся.

– А? Что это? – пробормотал он. – Что случилось?

– Я хочу… я хочу тебя, – прошептала она, спуская руку все ниже.

– О, ради всего святого, Лиз, не сейчас. У меня был такой тяжелый день. – Он перевернулся и натянул на себя одеяло, словно прячась от нее. Элизабет лежала на спине, и слезы тихо струились по щекам. Она долгие годы пыталась заставить себя смириться с ролью отвергнутой жены, но это удавалось лишь иногда. Она вспоминала, как сразу после женитьбы он готов был заниматься с ней любовью в любое время дня и ночи, независимо от того, сколько ему пришлось работать. Хотя все это продолжалось недолго. Внезапный спазм ревности пронзил ее при мысли о другой женщине, которая увела от нее мужа. Интересно, что это за безмозглая потаскуха. Резко встав с постели, она накинула шелковый пеньюар и прошла в ванную. Ее знобило.

– Лиз, – раздался через некоторое время голос Симона, – с тобой все в порядке?

– Да. Хотя нет, мне нехорошо. – Она невольно сорвалась на страдальческие интонации.

– Что такое? Тебе плохо? – В его голосе звучала обеспокоенность.

– Я просто переволновалась, – сказала она, пытаясь выиграть время, проверяя свою решимость высказаться начистоту. – Это… все из-за той девушки.

– Какой девушки? – насторожился Симон. В темноте лгать было легче.

– Ну, той, Уиллоуби – твоей дочери.

– Совсем ни к чему нервничать из-за нее. Мы все прекрасно знаем, кто она такая, – раздраженно сказал он.

– Это-то меня и беспокоит. Слишком многие могут знать об этом.

Симон тяжело вздохнул.

– Но мы все равно ничего не можем сейчас предпринять. Иди, ложись, Лиз, и давай немного поспим.

Элизабет стояла на своем:

– Я не могу спать.

Симон включил лампу, вылез из постели и надел халат.

– Пойду приготовлю тебе выпить, – устало проговорил он, завязывая пояс.

Элизабет была поражена. Это был редчайший случай за всю их совместную жизнь. "Наверное, чувствует свою вину", – подумала она и чуть не расхохоталась, услышав, как он с грохотом оступился, спускаясь по лестнице. Прошло какое-то время, и Симон появился, держа в руках две чашки. Он протянул ей одну. В чашке оказалось какао – немного комковато, но не так уж плохо, учитывая ситуацию.

– Извини. Я не хотела тебя беспокоить, – сказала она.

Симон внимательно посмотрел на нее.

– У тебя усталый вид в последнее время, – заметил он.

О Боже, подумала Элизабет, та женщина, скорее всего, намного моложе нее. Ведь сама-то она была почти ровесницей Симона, всего на два года моложе, но если он с возрастом становился все более привлекательным, то она с грустью отмечала, как тонкая сеточка морщин ложится на ее некогда безупречную кожу, как тускнеет некогда розовый цвет лица. Она молча отхлебнула какао, чувствуя себя беспомощной и униженной.

– Я попросил Чарльза заняться этим делом, – прервал молчание Симон.