Как последствия моих педагогических ошибок сказались на дочери, на ее подростковом и, тем более, взрослом этапе жизни, увидеть мне было не суждено. Ей было тринадцать лет, когда я потерял работу, жену и свою жизнь начала двадцать первого века. Но был уверен, что нарождающаяся патология должна рассосаться сама — рано или поздно. Взрослый тем и отличается от ребенка, что вынужден экономить эмоции, соотносить их с реальными потребностями и возможностями. Дело тут не в каком-то мифическом «правильном воспитании», ибо решения бывают правильными только в математике. Есть насущная потребность сберегать нервные клетки, запас которых неуклонно, в течение жизни, снижается. И получается как с любым другим ресурсом, когда однажды становится невозможным не то что наращивать его потребление, но даже сохранить это самое потребление на прежнем уровне.

К чему я это все? Да к тому, что до и после удачного штурма одного из мутантских секторов, по поведению командор и прочие мои сослуживцы, не сильно отличались от капризного ребенка, описанного выше. Посудите сами: стремление выбить мутантов из сектора и разорвать подконтрольную им часть города надвое превратилось в какую-то навязчивую идею. Именно ради нее командор гнал нас, а мы неукротимо шли, под пули, на гибель — хоть и не окончательную, но, как я успел узнать от Гриши Весельчака, тоже малоприятную.

Именно стремление взять этот конкретный сектор подвигло командора согласиться с предложенным мной тактико-техническим новшеством. Это ведь очень трудно — работать по-новому. Если уж я, в то время — рядовой сотрудник, с колоссальным трудом отвыкал от ДОСа и привыкал к Винде, то каково должно быть начальству? Военному начальству — тем более. Вполне вероятна негативная реакция сразу с двух позиций. Во-первых, приходится менять привычки, что с годами дается все труднее, а во-вторых, подрывается твое реноме — руководителя, профессионала, который «лучше знает как лучше».

По этой причине многие мои, старшие и занимающие высокие должности, коллеги предпочитали дискеты флэшкам, а наши советско-российские генералы с усердием, достойным лучшего применения, реализовывали тактические приемы времен Второй Мировой Войны в совершенно новых и неподходящих условиях Афганистана и Чечни. Ведь результат важнее процесса, по крайней мере, положительный результат. Победителей, как известно, не судят. А в случае проигрыша всегда есть возможность как-то оправдаться, переложить на кого-нибудь ответственность, в крайнем случае, спрятаться за Китайскую Стену из денег, связей, юридических нестыковок.

Но вот она, победа, достигнута. Гигантские костры из множества трупов мутантов лижут языками пламени сумрачное небо. Очков опыта — как из рога изобилия. Я, например, сразу перескочил на третий уровень, Гриша — на четвертый. Те из мутантов, кто выжил и успел свалить из рукотворного пекла, затаились в окрестностях, а то и вовсе перебрались на ПМЖ в другие сектора. Зрелище массовой гибели своих соплеменников действует подавляюще не только на чистокровных хомо сапиенсов. Про гибель питомника я уже молчу — осознание содеянного вызвало у меня приступ жуткой депрессии, которую оказались не в силах побороть похвалы и комплименты сослуживцев.

Впрочем, как бы там ни было, перелом в войне на лицо, и встает вопрос: «что дальше?».

Я ожидал, что, перейдя в наступление и разрезав контролируемую мутантами территорию надвое, мы начнем планомерно очищать от серокожих тварей сектор за сектором, отвоевывая город для людей. Затем можно будет вывести этих самых людей из бункеров и дикарских поселений, и вместе, дружно восстанавливать мирную жизнь.

Но ждал меня кукиш из широких штанин. В очищенном от мутантов секторе мастера установили парочку лазерных турелей, поврежденный танк отогнали обратно на базу, и… о штурме словно забыли. Я снова был рядовым (пусть и уровня выше первого) бойцом-пехотинцем, а боевые действия вновь свелись к вялому и нерегулярному патрулированию границы с отстрелом случайных нарушителей. Единственная разница состояла в том, что вышеназванных нарушителей стало меньше, чем до штурма. Ах, да, еще на карте у командора прибавилась пара зеленых кружочков — по одному на каждую, установленную в захваченном секторе, турель.

Но окончательно добил меня разговор с командором на восьмой день после взятия сектора. На мой, как мне казалось, справедливый вопрос о том, почему мы, практически в одностороннем порядке прекратили боевые действия, он ответил следующее:

— Понимаю, скучновато несколько, — от этого словосочетания у меня чуть ноги не подкосились, — но не волнуйся. Со дня на день в город должен пожаловать клан Белого Льва. Вот тогда и повеселимся.

— Клан Белого Льва? — переспросил я.

— Угу. У нас, как ты успел заметить, клан Черного Дракона. Видишь эмблему? У Белых Львов, соответственно, лев, белый на белом фоне. Контур льва. Понимаешь? Хотя с нашей системой опознавания ты и без эмблемы обойдешься.

— Я не о том. Не понимаю, зачем нам эти Белые Львы? Мы вроде и сами бы справились.

— Справились? Ты сам-то себе не противоречь, Админ. Если жалуешься на скуку, значит нужна заварушка, битва, в смысле. А в битве должно быть минимум, два участника.