— А нормальная еда вместо корыта с питательной смесью — она тоже «ни к чему»? Просто, я подумал, что можно данные о каждом блюде тоже занести в банк данных, что бойцам не пришлось самим ничего себе представлять.

— Первая мысль была более правильной, — вальяжно ответствовал мастер, — по большому счету, бойцам кулинарное разнообразие не только без надобности — оно может даже навредить. В некотором смысле. Не понимаете, Владимир? Задачи, которые выполняют боевые кланы — коллективные, в отличие от наших. Знаете, что такое «коллектив», Владимир?

Я кивнул. У меня это слово ассоциировалось с коллегами по работе и двумя, как у триггера, основными состояниями нашего взаимодействия: трудовым, и (что чаще) неформальным. Под последним понималось: перемывание косточек всем, от непосредственного начальства до членов правительства, в ближайшей курилке; попойки по случаю какого-либо государственного или профессионального праздника; кофе или чаепитие по обычным дням. Но что имел в виду Роберт своим вопросом, я так и не понял. А тот продолжал с важным видом:

— Собрать энное количество людей в одном месте и поставить перед ними общую задачу — не значит сделать их коллективом. Даже если они будут жить под одной крышей, это дела не меняет. Коллектив — это когда у людей становится как можно больше общего. Или как можно меньше различий.

Против этого тезиса я не возражал. Вспомнилась школа с ее пестрым составом учащихся. Тут и октябрята-пионеры, и новомодные панки-металлисты, и «ботаники», и шпана-гопота. А еще — дети из «культурной» (в смысле привилегированной) семьи, чада первых бизнесменов («кооператоров»), отпрыски членов какой-нибудь «бригады» (отнюдь не строительной). А рядом — ребята из простых, рабоче-крестьянских семей… Такое сборище (иначе не скажешь) назвать «коллективом» мог лишь наивный кретин с садомазохистскими наклонностями, и общая задача под названием «учеба» действительно дела не меняла.

Зато как грамотно все поставлено на базе! Почему я сразу этого не заметил? Один-единственный фактор различия — количество очков опыта и доступный благодаря этому арсенал. Зато во всем остальном (одежде, питании, условиях проживания, досуге) царит полное однообразие, достигнутое простым и очевидным способом. Устранением принципиальной возможности выбора. Не сомневаюсь, что, если бы помимо пресловутой «камеры удовольствий» на базе имелась какая-нибудь «комната страха», личный состав примерно поровну разделился бы на любителей «комнаты» и любителей «камеры» с неизбежными спорами в плоскости «это лучше» и «это отстой». Не способствует, знаете ли, сплочению. Я уже молчу об очереди в столовку — это конвейер, по определению рассчитанный на единообразие. Если же каждый будет по пять минут мяться перед распределительным аппаратом, не в силах определиться в своих гастрономических предпочтениях… вы представляете реакцию остальных?

С человеком моего времени, Человеком Потребляющим, такое конечно, не прокатило бы. Вот только фанатики потребления не имели шанса пережить двадцать первый век с его катаклизмами. Да что там — я сам сильно сомневаюсь в своих возможностях выжить в той апокалипсической атмосфере. Одни выпуски новостей, в которые я пялился вплоть до похода в «Фростмэн», чего стоят. Вспомнил и содрогнулся.

Вот только разглагольствования Роберта принять я тоже не могу — не на уровне логики, где все понятно и верно. На уровне эмоций. Словно увидел кучу дерьма, которое при всей своей безвредности (и даже определенной полезности) вызывает лишь отвращение. Такое же отношение у меня и к отсутствию права выбора, какими бы красивыми словами не прикрываемому. Инстинкт, выработанный еще в детстве, с попытки повязать мне на шею кумачовую удавку или с отцовского предложения после школы «пойти на завод», невзирая на проснувшийся уже тогда интерес к компьютерам.

Кроме того, под черепной коробкой начал зарождаться очередной стереотип, которому я безуспешно противостоял, обжегшись некогда на молоке и теперь, с упорством, достойным лучшего применения, дуя на воду.

Если называть вещи своими именами, то общество будущего больше не выглядело ни боевой вольницей а ля Запорожская сечь, ни даже высокотехнологичным детским садом. Я увидел ни больше, ни меньше привилегированную прослойку общества (элиту, номенкулатуру, аристократию), пользующуюся всеми благами цивилизации и подавляющее большинство, которому эти самые блага недоступны — полностью или частично. Зачем? А затем, чтобы, по сути дела, сохранить статус-кво. Бойцы стреляют в мутантов или друг в дружку, мутанты служат своего рода всеобщим «пугалом», а технофобы шарахаются от достижений цивилизации как черт от ладана. Система. Роли как в театре — расписаны, а один из сценаристов-режиссеров сидит сейчас рядом со мной, доедая синтетические пирожки. Первый же день, когда бойцы сложат оружие да начнут брататься с мутантами, а технофобы осознают пользу хотя бы электричества, будет первым днем конца существующего порядка вещей. И все эти «народные массы», обретя новое качество, захотят либо подняться до уровня мастеров, либо (что более вероятно) опустить их до своего уровня. Или еще ниже, как подобает «обслуживающему персоналу». Так или иначе, с привилегированным статусом мастерам придется распрощаться. Оно им надо?

Скрытность же мастеров относительно переломного этапа своей истории в этом контексте приобретает совсем уж конспирологический окрас. Что скрываем? Грязь? Кровь? И зачем держать в неведении своих же коллег?

Моя благоверная в подобные моменты неопределенности любила задавать «вопрос ребром», не особо беспокоясь о реакции собеседника. Еще ее жутко бесило отсутствие у меня подобной прямолинейности. Недостаток это или нет, но в данном конкретном случае я решил попробовать. В конце концов, не мутантам же меня скормят за неудобные вопросы.

— Скажите, Роберт, — обратился я к мастеру, который уже разделался с пирожками, — тот курс истории, что я прослушал сегодня, он весь?

— Не понимаю, — тот покосился на меня как на сморозившее глупость дитя.

— Последнее историческое событие, отраженное в нем — эпидемия техногенных катастроф. Начало двадцать третьего века. А что дальше? Как научились делать людей бессмертными? А как мужчины и женщины стали жить обособленно? А разделение на боевые кланы — сколько это длится? И война с мутантами? И бойцы — они что, родились в форме и с оружием в руках? Почему они не помнят своего детства? Ну и наконец, вы говорили о выходцах из прошлого, из Пантеона. Где они? Почему-то я на нашей базе никого из Пантеона не встретил.