Чтобы пройти в банкетный зал, надо было прорваться через бар, мимо подмигивающих игральных автоматов. Колетт принесла всем выпить, загибая пальцы: Джемма, Кара, Сильвана, Наташа, четыре большие водки с тоником, мне тоже, так что пять, сладкий херес для миссис Этчеллс и газировка для Элисон. Внутренние стены были тонкими, пористыми; во время шумных повторов первых вечерних голов залы сотрясались, и кухонные запахи ударяли в ноздри медиумов, собравшихся в душной каморке за сценой. Настроение было боевым. Мэнди зачитала, кто за кем выступает.

— Я отработаю только двадцать минут, у меня артрит, — заявила миссис Этчеллс.

— Дорогая, — откликнулась Мэнди, — ты в любом случае отработала бы только двадцать минут, в этом вся суть, это как салки или эстафета.

— О, но в это я не играю, — возразила миссис Этчеллс.

Мэнди вздохнула.

— Забудь, что я сказала. Выступай как обычно. Можешь поставить на сцену стул, если хочешь. Колетт, ты как, сможешь раздобыть ей стул?

— Это не моя работа.

— Может, и нет, но разве трудно проявить командный дух?

— Я уже согласилась помочь с микрофоном. Этого вполне достаточно.

— Я раздобуду стул для миссис Э., — вызвалась Эл.

— Знаете, она никогда не называет меня бабулей, — пожаловалась миссис Этчеллс.

— Давай поговорим об этом в другой раз, — поморщилась Эл.

— Я могу вам кое-что рассказать, — не унималась миссис Этчеллс. — Кое-что об Элисон, такое, что у вас глаза на лоб полезут. Вы думаете, что все повидали, юные леди. Но вы ни черта не видели, вот что я вам скажу.

Перевернутая Папесса — это намек на то, что корни бед залегают глубже, чем вам кажется. Она предупреждает о скрытом влиянии врага, женщины, но не удосуживается назвать ее имя.

— Может, хватит, а? — сказала Кара.

Из-за стены донесся долгий рев: «Го-о-о-ол!»

Это вульгарная работа, на грани непристойности: никакой музыки, световых эффектов, проектора — только ты и они, ты и они, и мертвые, мертвые, которые могут соблаговолить, а могут и нет, которые могут сбивать с толку, и вводить в заблуждение, и смеяться над тобой, которые могут выкрикивать гадости прямо тебе в ухо, называться липовыми именами и давать ложные следы, лишь бы полюбоваться твоим смущением. Тебя без проволочек обманывают, и времени исправить ошибку нет, так что надо идти вперед, только вперед. Нынче все зрители считают себя талантливыми, одаренными. Им столько раз говорили, что в каждом дремлют паранормальные способности, что они только и ждут, когда же пробудятся их собственные, желательно в людном месте. Так что приходится их сдерживать. Чем меньше они сумеют сказать, тем лучше. Кроме того, медиумы должны опасаться обвинений в сговоре и мошенничестве. Времена изменились, клиенты стали агрессивны. Некогда они шарахались от медиумов, ныне медиумы шарахаются от них.

— Не переживай, — сказала Джемма. — Я не стану терпеть всякий вздор. — Она помрачнела и вышла на сцену.

— Давай, девочка! — крикнула Кара. — Давай, давай, давай!

Помост был низкий; Джемма всего на ступеньку возвышалась над своей аудиторией. Ее глаза обшаривали их, словно кучку преступников.

— Когда я дойду до вас, кричите. Не представляйтесь, меня не интересует ваше имя. Мне нужно только, чтобы вы говорили «да» или «нет», больше ничего. Мне нужна минута, мне нужна минута тишины, пожалуйста, я должна настроиться, должна настроиться на вибрации мира духов. — Прежде она попросила бы их взяться за руки, но нынче кому охота, чтобы они стакнулись. — Вот, пошло, пошло, — сказала Джемма. Ее лицо напряглось, и она похлопала пальцами по виску, такая у нее была манера. — Вы, я видела вас прежде, мадам?

— Нет, — беззвучно произнесла женщина.

Колетт сунула микрофон ей под нос.

— Вы не могли бы повторить, громко и четко?

— НЕТ! — проорала женщина.

Джемма удовлетворилась.

— Я назову вам имя. Отвечайте «да» или «нет». Это имя Маргарет.

— Нет.

— Подумайте еще раз. Имя Маргарет.

— Я не знаю никакой…

— Отвечайте «да» или «нет»!

— Нет.

— Я назову вам имя Джефф. Оно вам о чем-то говорит?

— Нет.

— Джефф стоит рядом со мной. Это вам о чем-то говорит?

— Нет, — прохныкала женщина.

Джемма глянула на нее так, будто собиралась слететь со сцены и отшлепать ее.

— Я назову вам место. Олтрингем, Чешир, то есть Большой Манчестер. Олтрингем вам о чем-то говорит?

— Только Уилмслоу.

— Мне нет дела до Уилмслоу. Олтрингем вам о чем-то говорит? — Она спрыгнула со сцены, махнула рукой Колетт, чтобы та передала ей микрофон.

Она пронеслась по проходу, выкрикивая имена: Джим, Джефф, Маргарет. Она выпаливала пулеметные очереди вопросов, которые сбивали клиентов с толку, она свивала их в тугие узлы своим «да или нет, да или нет»; прежде чем они успевали задуматься или перевести дыхание, она щелкала им пальцами.

— Нечего тут думать, дорогая, просто скажите мне «да» или «нет».

«Да» порождает еще одно «да», и «нет» тоже порождает «да». Они пришли на шоу не для того, чтобы говорить «нет». Люди не могут без конца отвергать ее предложения, иначе, презрительно пожав плечами, она перейдет к следующей жертве.

— Да? Нет. Нет? Да.

В голове Эл раздавался громкий гул, словно тысяча мертвецов одновременно били баклуши. Боже, какая скука, говорили они. Ее мысли блуждали далеко. Где же мой шелк, гадала она. Что Моррис с ним сделал? Ее фотография на подставке казалась голой без драпировки. Улыбка как будто увяла, стала почти натянутой, а глаза более не сияли, но таращились.